Дети волков - Вера Бук

– Да, после того как вы меня подкараулили и разбили мою машину.

– И часто вы приглашаете на ужин тех, кто вас караулит?

– Вы первая, – спокойно ответил он.

Затем почесал затылок и посмотрел на меня так, словно сожалел о своем решении.

– Я действительно подумала, что рисунки ваши, – снова сказала я. – Но мне в любом случае не следовало их трогать. Простите.

Мы услышали, как на кухне что-то зашипело. Такой звук обычно издавала вода, выливающаяся на горячую конфорку. Греко бросился на кухню.

– Вам помочь? – спросила я его и, хотя ответа не последовало, пошла за ним следом. Держась за ручки прихватками, он сливал воду из кастрюли с готовыми макаронами. В этой квартире я ожидала омаров, устриц или что-то столь же экстравагантное. Было приятно понимать, что я могла помочь с готовкой. Хотя общая стерильность и чистота на кухне все еще меня смущали. Готовка была в самом разгаре, а кухня оставалась все такой же опрятной. Когда мы готовили дома, кухня становилась больше похожа на зону боевых действий.

– Я не стал добавлять каперсы в соус. Мне показалось, что у вас другой типаж.

Он говорил совершенно искренне, как будто ставил диагноз, и, хотя он попал в яблочко, я не могла не задаться удивленным вопросом, как вообще можно понять, что у человека «каперсный» типаж.

– На психологии и такому учат? – спросила я.

– В медицинском, – поправил он.

– В смысле?

– Я психиатр, а не психолог. Я изучал медицину, а затем стал специалистом по психиатрии и психотерапии. Психологи изучают психологию, а психиатры – медицину.

Я кивнула, хотя меня не интересовали такие тонкости. Психолог, психиатр или специалист по душевному здоровью – разница только в их подготовке. Кроме того, я была уверена, что большинство людей, выбирающих эту профессию, на самом деле хотели вылечить самих себя. Я посмотрела на Греко, который внешне пытался выглядеть уверенно и профессионально, а потом ни с того ни с сего решил пригласить на ужин молодую женщину с парковки. Что произошло в его прошлом, что он решил уйти в терапию?

Пока мы ели, атмосфера между нами оставалась напряженной, наверное, потому, что ни один из нас не знал, чего ожидать от другого. Я не обдумывала, как подведу разговор к девочке, а он переводил тему всякий раз, когда я пыталась начать. Он не собирался ничего рассказывать, поэтому в итоге я сдалась. Если мне хотелось узнать больше, следовало начать с собственного признания.

Скрепя сердце я помогла ему отнести посуду на кухню. Конечно, он отказался от моей помощи, сказав, что помоет все позже. Но я успела узнать о нем достаточно, чтобы понимать, что он был не из тех, кто откладывал мытье посуды в долгий ящик. И для этого мне не нужна степень по психологии или медицине.

– А среди рисунков случайно не встречалась женщина? – спросила я, подставляя тарелки под струю воды, а затем отправляя их в посудомоечную машину.

Он нахмурился. Мне показалось, что он снова отмахнется, сославшись на конфиденциальность информации о пациенте, но после долгой паузы, во время которой он тщательно вытирал руки, он, наконец, спросил:

– С чего вы так решили?

Я вздохнула, отвернулась от посудомоечной машины и сказала, глядя ему в глаза:

– Мою лучшую подругу похитили десять лет назад, а девочка невероятно на нее похожа.

Я все-таки сказала это, Джули. А ведь я хотела сначала поговорить с ребенком. Слишком часто меня называли сумасшедшей из-за различных теорий о причинах твоего исчезновения.

Греко продолжал вытирать руки. Палец за пальцем. Если он и считал мою идею надуманной, то, по крайней мере, не подавал виду. Наверное, по работе в клинике он встречал настолько сумасшедших людей, что его уже невозможно было удивить.

– Десять лет назад? – спросил он и задумчиво отложил полотенце в сторону, стоило мне кивнуть. – Это довольно легкий вопрос. Достаточно только сделать тест ДНК. Вы уже сообщили полиции о своих подозрениях?

– Нет, я надеялась сначала поговорить с вами. – Я не стала упоминать о том, что в прошлом слишком много раз обращалась в полицию со своими подозрениями. На самом деле, я приходила к ним так часто, что они вообще перестали рассматривать мои заявления. – Мне просто нужно знать, может быть, она там, на горе, понимаете? Может, она еще жива!

Джули, ты еще жива? Какого было это услышать? Почувствовать? Я раньше никогда не задавала таких вопросов. Когда я лежала на кушетке перед психологами и врачами, речь всегда шла о том, какая стратегия поможет мне пережить твою смерть и избавиться от чувства вины, что я ощущала. Все считали, что ты умерла, Джули. Потому что только так они могли смириться. Все, даже твои родители смогли жить дальше. Хуже смерти было только одно – невежество тех, кто решил оставить все позади. Я не могла жить с мыслью, что все эти годы ты, возможно, жила с дьяволом и ждала, когда же мы найдем и спасем тебя из его лап, но не осталось никого, кто еще пытался бы тебя найти.

– Она ни разу не рисовала женщин, – сказал Греко, и я старалась избежать его взгляда, который преследовал меня и следил за моей реакцией. Мне просто никогда не нравились психиатры.

– Ты хочешь поговорить о своей подруге? – спросил он. Внезапно он перешел на «ты». Я стала «женщиной на диване».

– Нет.

– Вы, наверное, были тогда маленькими детьми.

– Я сказала, что не хочу об этом говорить.

Он поднял руки в воздух и почти незаметно отступил назад. Натуралист напугал животное и теперь ему нужно было подождать в темноте, прежде чем делать еще один шаг вперед.

– Между прочим, мы не были маленькими детьми, мы были подростками. Нам было по шестнадцать лет, – выплюнула я. – А сейчас мне уже двадцать шесть!

Он ничего не ответил, но по его лицу я поняла, что он думал, что я моложе. Возможно, достаточно взрослая, чтобы водить машину. Своими словами о волонтерстве я лишь подтвердила его предположение.

– Может, вернемся в гостиную? – спросил он немного смущенно. – И выпьем по бокалу вина?

Наверное, мне стоило посмеяться над тем, как переменилось его представление обо мне. Но это был бы очень грустный смех. Как было всегда, когда я думала о тебе, Джули.

Я кивнула и прошла в гостиную, а когда чуть позже Греко вернулся с двумя бокалами вина, название и сорт которого мне ни о чем не говорили, потому что я ничего не понимала в вине, когда мы сели на диван и происходящее