Дети волков - Вера Бук

связывали ноги, иногда обе, иногда только одну, как у меня, а затем подвешивали за балку крыши, чтобы оно не касалось земли. Я видела однажды подвешенную лань. Я не помнила, кто ее подстрелил и принес домой, но было ужасно смотреть на то, как она висит, извиваясь. Мы с Иессеем были тогда еще совсем маленькими. Года четыре-пять. Иессей побежал к отцу и сказал ему, что лань на самом деле была жива, на что его отец ответил: «Подожди немного, пока она не истечет кровью». Я убежала и спряталась, а Иессей вернулся к лани и остался с ней, чтобы подержать ее голову. Ее глаза были так широко раскрыты от страха, что в них было больно смотреть. Но он остался с ланью и держал ее за голову, пока она не умерла. Как бы мне хотелось, чтобы Иессей был рядом и поддержал меня, как тогда ее.

Одиночество. Темнота. Кровь в моей голове. Онемевшие руки и ноги, свисающие по сторонам от моего тела, как будто они больше не принадлежали мне. Даже если бы их стало больше двух, я бы этого не поняла. Четыре ноги, как у истекающей кровью коровы. Восемь ног, как у паука, повисшего на нити. Я видела их перед собой. Я видела себя перед собой.

– Ревекка?

У меня начались галлюцинации. Я лань на веревке.

– Ревекка.

Что-то тянуло меня. Тянуло за одну из моих четырех, или шести, или восьми ног. Казалось, что темнота вокруг меня двигалась. Там были руки. Иессей! Иессей вернулся, чтобы обнять меня, пока я умираю.

– Ревекка!

Свет ослепил глаза, и я зажмурилась. Я так мечтала о свете, но стоило ему засиять, как стало больно, словно глаза резало ножом. Я пряталась от света в объятиях Иессея, которые ощущала все более отчетливо. Он держал не только мою голову, но и все мое тело.

– Спасибо, – пробормотала я, потому что он пришел, чтобы убедиться, что я не буду одна, когда умру.

– Все в порядке, Ревекка. Мы едем домой.

Иессей

Со стороны мы наверняка выглядели жалко: я с опухшим и покрытым синяками лицом и мой отец с перевязанной ногой, которая не только потемнела, но и начала так плохо пахнуть, что я понимал: отца придется вести к врачу. А денег на лечение у нас не было, как и медицинской страховки. Все болезни в поселении мы лечили своими силами, с помощью народных средств, а если они не помогали, покупали что-нибудь в аптеке. Но я понимал, что, если воспаление не пройдет в ближайшее время, аптечных средств нам уже не хватит.

Я ткнул палкой между камнями. Козы паслись прямо передо мной, а в двух метрах от нас сидел мой отец и смотрел перед собой, погрузившись в свои мрачные мысли. Ему пора было ложиться, но он не хотел уходить. Мой отец был не из тех, кто лежал целыми днями напролет в постели. Как бы плохо он себя ни чувствовал.

– А ты знаешь, как отрезать ногу? – внезапно спросил он, и я от удивления так сильно ткнул палкой в камни, что она сломалась. Отец вытер со лба капельки пота, вероятно от боли, потому что на горе стоял почти осенний холод, особенно вечером. Возможно, у него даже был жар. – Так знаешь или нет?

Я ничего не ответил. Мы оба знали ответ. Конечно, я не знал, как ампутировать ногу. В школе этому не учили. Там учили только жить в условиях цивилизации, где не нужно было самостоятельно проводить такие сложные операции. Но мы не были частью цивилизованного мира.

Сын преступника.

Слова мальчишек и придуманная ими песня были для меня гораздо страшнее, чем боль, которую я испытывал, когда лежал, писал или разговаривал.

Пришел молодой сын преступника…

От их ненависти не продавали лекарств в аптеке.

Я представлял, что бы сделал, ну, с отцовской ногой. Я уже видел, как в поселении вырывали зубы или вправляли сломанные кости: пациента поили шнапсом и давали достаточно обезболивающих, чтобы он не сбежал, затем его привязывали. Когда нужно было вправить кости, между зубами клали кусок кожи, а когда нужно было выдернуть зубы, в рот вставляли металлический роторасширитель. Наш священник сделал его из старой мышеловки, сказав, что по ширине он будет как раз нужного размера, а еще добавил, что для всего есть решение. У нашего священника хорошо получалось находить решения.

Везло тем, кто терял сознание на первом или втором рывке и не осознавал последующие манипуляции. Но чтобы отрезать ногу, нужно было пережать вены, остановить кровотечение, зашить рану. Я не мог этого сделать, а потому надеялся, что до этого не дойдет и мне не придется просить нашего священника найти решение.

– Исаия вернулся, – внезапно сказал папа, и от этого совпадения у меня все замерло в животе. Я проследил за взглядом отца. В прекрасный день позднего лета Лестница Иакова выглядела почти идиллически в лучах вечернего солнца: из хижин поднимался дым, священник стоял перед маленькой часовней, словно никогда оттуда не уходил. Фиктивный священник перед фиктивной часовней. Вероятно, и имя у него было придуманное.

Почему он исчез, как только появилась полиция?

Так же как Эдит и ее отец, которые до сих пор не вернулись.

Священник не сводил глаз с антенной мачты. Он никогда не упускал возможности проповедовать нам снова и снова, как вредна и опасна эта антенна. Но кто знал, не являлись ли его слова такой же ложью, как и сказка о злых горожанах? Может быть, он просто хотел, чтобы пришедшие с антенной люди держались от него подальше?

– Как его зовут на самом деле? В смысле, нашего священника, – спросил я отца, но он лишь пожал плечами, будто это было не его дело. Для жизни в поселении нужно было лишь назвать свое имя. Никого не волновало, настоящее ли оно. Я разочарованно воткнул части сломанной ветки между камней.

Папа сказал:

– Давай посадим маму на скамейку перед хижиной. Думаю, она захочет посмотреть на закат.

Я встал, не спрашивая, помог ему подняться с камня, и обнял за плечо, поддерживая. Его лицо исказилось болью, как только мы с ним поковыляли вниз по склону. Ради мамы мы готовы были ненадолго оставить коз без присмотра. Тем более что после той ночи, когда мы охотились на Бунтаря, мы больше не встречали волков. Я все еще надеялся, что после того, как я его ранил, Бунтарь просто держался подальше от поселения, а не умер от потери крови.