Дети волков - Вера Бук

Все они лишь многозначительно кивали и говорили, что понимали, хотя на самом деле ничего не понимали. Потому что никакая университетская программа не могла научить людей понимать, какого это – чувствовать себя виноватой в похищении лучшей подруги.

– Я так понимаю, ремонт будет оплачивать редакция? – неожиданно спросил он, облокачиваясь на оконную раму. Секундное изумление сменилось во мне настоящей яростью. Меня захлестнуло волной разочарования, накопленного за годы общения со всеми мозгоправами, которых я видела в его лице. Еще один. Такой же умный и однозначно убежденный в том, что видел меня насквозь.

– Знаете что, – начала я, горя желанием рассказать ему, как обстояли дела на самом деле. – Я не знаю, сколько стоит ремонт вашей машины, но я вас уверяю, платить за него придется именно мне, потому что никакая редакция меня не посылала и уж точно не говорила мне разбивать вашу машину! Плюс ко всему я уверена, что моей зарплаты на ремонт не хватит. Чтоб вы знали, я не журналист, а стажер, и потому занимаюсь всякой фигней, которую влом делать остальным, почти бесплатно! И даже если бы я пыталась поговорить с вами, а вы, как мы выяснили, считаете себя достаточно важной персоной, чтобы все вокруг пытались с вами заговорить, то нашла бы другой способ и уж точно не стала бы – специально! – разбивать вашу машину. Вот так. А теперь, будьте добры, уберите руки и отойдите от моей машины. Я хочу поехать домой к моим родителям и поставить в духовку ту самую замороженную пиццу, которая так вас рассмешила. И я, конечно же, спрошу у них, могут ли они одолжить мне денег на ремонт вашей машины, раз уж мне подвернулся такой шанс. Уверена, они будут в восторге. Этой весной они как раз решили не покупать садовый опрыскиватель, потому что он показался им слишком дорогим. Так что вы совершенно правы, я намеренно протаранила дверь вашей машины! – Я вздохнула и закрыла глаза. Джули, я опять наступала на те же грабли. Какой-то душевный стриптиз. Я жалела, что не могла взять слова назад. Надо было с достоинством попрощаться и гордо уехать. Если вообще можно было гордо уехать на «Фиате», который старше тебя.

Я попыталась провернуть ручку стеклоподъемника, но механизм отказывался двигаться под давлением его локтей. Греко полулежал на раме и смотрел на меня, размышляя. Казалось, его удивила моя вспышка.

– Хорошо, – наконец сказал он, как будто мы действительно только что закончили сеанс психотерапии. Он выпрямился, обошел мою машину, открыл пассажирскую дверь и сел.

– Что… вы делаете?

– Мы едем куда-нибудь перекусить.

– На моей машине?

– Ну, моя ведь сломана. Забыли?

– У нее просто вмятина на боку!

Он взглянул на свою машину.

– Хорошо, поедем на моей. У вашей даже нет подушек безопасности.

– А зачем нам подушки безопасности?

Он вздернул брови.

– Надеюсь, вы шутите.

Он вышел, а я сидела, пытаясь понять, что заставило его передумать и почему вообще он решил пригласить меня на ужин. Может, он пожалел меня после того, как я сказала про замороженную пиццу и стажировку? А может, дело было в моем коротком платье, которое я надела специально для сегодняшней встречи и из-за которого на меня весь день косилась вся редакция.

– Вы идете? – спросил он.

Я отстегнула ремень безопасности, вышла и села в машину вместе с ним. Происходящее вдруг показалось мне нереальным. Да, конечно, я приехала к больнице, чтобы перехватить его. Завязать с ним разговор. Может быть, пофлиртовать. Но не так же! Он посмотрел на меня.

– Кстати, у вас помада на щеке, – сказал он, прежде чем завести машину, и мы выехали с парковки, которая успела полностью погрузиться в тени гор.

Ревекка

Я не знала, сколько времени провисела. Кровь прилила к голове, а я была настолько шокирована, что с трудом понимала, что веревка все еще тянула меня за ногу. На самом деле я вообще больше не ощущала боли в голени, потому что она полностью потеряла чувствительность, словно ее отсекли. Осталась только боль где-то в ноге, ближе к бедру. И казалось, что она растянулась на километры в темноту. Потом раздался толчок. Тот самый, которого я так ждала. Но больше ничего не происходило, и меня не вытаскивали из ямы. Возможно, я была слишком тяжелой или забралась слишком далеко? А может, веревка просто зацепилась за камни, когда я падала. Мне хотелось плакать, но у меня не получалось всхлипнуть. Даже дышать было трудно. Мои легкие будто налились свинцом. Паника сдавливала их. А может быть, это была вовсе не паника, а мои собственные органы. Пожалуйста, я так хотела выбраться из этой ямы!

Но вокруг меня были лишь камни и темнота. Вот и все. Если лебедка не сможет вытащить меня, я умру здесь. Возможно, он перережет веревку? Он вряд ли оставит лебедку с натянутой веревкой перед входом в пещеру, потому что побоится, что кто-нибудь ее заметит. Эта мысль вызвала очередной приступ паники. Насколько глубокой была шахта? Мне инстинктивно захотелось обхватить голову руками, но я не могла найти их в темноте. Они онемели и как-то раздулись. Куда же делись мои руки? Я пыталась успокоить себя. Наверняка руки просто затекли от долгого висения. Такое уже случалось, когда я просыпалась с рукой над подушкой. Она полностью затекала за ночь и под утро казалась чем-то странным. Ее приходилось нащупывать и долго ждать, когда она придет в себя. Как будто это и не моя рука вовсе, а рука трупа. Тогда мне тоже становилось страшно, но, конечно, ничто не шло в сравнение с тем ужасом, что я ощущала теперь. Я узнала, что значит бояться по-настоящему, только когда начались эти игры, только когда я повисла посреди темноты в шахте.

Следующие несколько секунд, минут, а может, и часов я дремала, а потом снова просыпалась. Я не только потеряла ориентацию, но и утратила всякое чувство времени. Веревка все еще держала меня, но больше не тянула вверх. Теперь, когда кровь бурлила в голове и груди, я почти мечтала, чтобы он наконец перерезал ее. Чтобы все закончилось. Я все равно умру. Я не знала, как долго человек мог висеть вниз головой, и как сильно пострадает в итоге мозг. Могли ли остальные части тела отмереть, а голова взорваться? В тот момент мне казалось, что возможно и то, и другое.

Когда мужчины охотились на животных в лесу или отец Иессея забивал козла, трупы подвешивали, чтобы они истекли кровью. Животному