Зарубежный детектив 2026-18. Компиляция. Книги 1-11 - Дэвид Бушман

Клиенты, отказывавшиеся платить, входили в отдельный список. Их последнюю газету я всегда сворачивал в тугой рулон, обматывал резинкой и заталкивал внутрь «вишневую бомбу». Как только газета падала на крыльцо, раздавался взрыв. Жадины получали по заслугам.

Мой мир опять расширился и продолжал расти по мере того, как я заводил знакомства с людьми в новом квартале. Эрл Эшкрофт, белый владелец индейского рынка в Форт-Дефайнс, позволял приходить к нему и слушать, как он на чистейшем навахо общается с индейцами, которые продавали и покупали на рынке свои товары. Когда рынок закрывался, он показывал мне фотографии своего отца и деда и рассказывал любопытные факты из истории Аризоны и Нью-Мексико. Я мог часами слушать его и наблюдать за навахо, как когда-то на рынке Хаббел.

Ну а наивысшей роскошью было проехать на школьном автобусе мимо Болотного поселка на огражденную и безопасную жилую территорию.

Глава 32

Мы прожили в квартире 251–4 чуть больше месяца, когда отец, в своем стиле, велел нам всем собраться в гостиной на семейный совет. Мы уселись на диване, а он стал ходить перед нами взад-вперед, не отрывая взгляда от ковра. В груди у меня похолодело. Он никогда не собирал нас, чтобы сообщить хорошую новость.

— Я встречаюсь с Моной Талли, и мы собираемся пожениться, — бесстрастным тоном начал отец. — Ей двадцать восемь, у нее степень бакалавра, и она получила диплом медсестры в Университете Дьюка. Мона работает в индейском госпитале Форт-Дефайнс и является офицером медицинской службы ВВС. У нее есть собственность в Хаттерасе, на побережье Северной Каролины.

Выглядело это так, будто он пересказывает ее резюме, а не сообщает нам о том, что нашел женщину, с которой собирается провести остаток жизни.

Сэм и Салли заерзали, мы с Лонни поглядели друг на друга. Мы, скорее, рассчитывали, что он женится на какой-нибудь располневшей вдове или разведенной санитарке, дети которой воспитаны куда лучше нас. Мы знали, что по вечерам отец ходит в гости к какой-то женщине, но ведь они были знакомы всего пару месяцев!

— Мона никогда не была замужем. Скоро я вас с ней познакомлю. Она хочет наладить у нас дисциплину, установить правила, в которых вы все нуждаетесь. Есть что возразить?

Я ничего не понимал. Отец что, отдает нас ей на съедение? Сам-то он не верит ни в правила, ни в дисциплину. И уж точно он ее не любит. Так зачем она ему нужна? Да и самой этой женщине к чему становиться мачехой трем шалопаям и девушке, которая всего на двенадцать лет младше ее? Должно быть, она просто выжила из ума.

На следующий вечер отец повел нас четверых к Моне домой: в такую же квартиру, как наша. На проигрывателе у нее стояла пластинка с оперной музыкой, а мебель была куда лучше, чем нам приходилось видеть. На стене даже висела картина с пляжем в Северной Каролине и домом ее родителей.

Когда мы вошли в квартиру, она не улыбнулась и не взглянула на нас. Просто отступила в сторону и махнула головой в сторону гостиной. Лонни присела на краешек жесткого оранжевого кресла, а мы, остальные, пристроились на диване того же цвета, словно деревянные солдатики.

Отец скрылся в кухне, а Мона осталась стоять перед нами. Прищуренные зеленые глаза, суровое лицо и тощая, костлявая фигура придавали ей сходство с надзирательницей из концлагеря, как в фильмах о Второй мировой войне.

— Я люблю вашего отца, — холодным тоном заявила она. — Мы будем одной командой. Вы должны следовать моим правилам. Теперь я — ваша мать. Вам нужна строгая дисциплина, и я вас к ней приучу.

Она прошлась туда-сюда по гостиной, словно собираясь с мыслями, чтобы продолжить свою речь.

— За нарушение правил будут назначаться наказания. Я повешу на стене таблицу, куда буду записывать наказание и дату, на которую оно назначено.

Не сказав больше ни слова, она последовала за отцом в кухню. Видимо, это означало команду «вольно».

Все надежды на то, что наша жизнь станет лучше, развеялись как дым. Они с отцом собирались пожениться в следующие выходные в Гэллапе и провести брачную ночь в отеле «Шалимар», где отец с Вэнсом некогда охотились за упругими мексиканскими попками.

— Может, она просто волнуется и хочет, чтобы мы ее слушались, — прошептал Сэм.

— Пускай и правда кто-нибудь установит для нас правила, ведь хорошо же иметь маму, да еще такую, с которой отец будет счастлив.

— Да он ни с кем не будет счастлив, — ответил я. — Она не улыбнулась нам, не обняла. У нее глаза как ледышки, и она так нервно хихикает, словно хочет что-то скрыть.

Я поднялся и скрестил руки на груди.

— Дело плохо.

Сэм посмотрел на Салли — она, нахмурившись, сидела рядом с ним.

— Мона училась в колледже и все такое, — сказал Сэм нашей младшей сестричке.

— Все будет хорошо.

— Я рада, что выпускаюсь через два года, — заметила Лонни.

Я не винил ее за то, что она хочет как можно скорее уехать из дома. Но нам, остальным, предстояло прожить тут еще очень долго.

Мона почти не открывала рот во время нашего первого семейного ужина. Собственно, все мы сидели молча, пока она неодобрительным взглядом рассматривала нас. Лонни и Салли даже не ели, а просто гоняли еду по тарелке.

Когда отец проглотил последний кусок, Мона сказала нам, что пора убирать со стола.

— У меня заготовлены наказания за все ваши проступки, — заявила она, пока мы носили тарелки в раковину. — Вы как беспризорники, которых воспитывали в приюте. Но вскоре это изменится.

На следующий день после того, как Мона переехала к нам, она собрала меня, Сэма и Салли на кухне.

— Хочу вам кое-что показать.

На стене возле холодильника она прикрепила большой лист белого ватмана с нашими именами, выведенными красным фломастером.

— Здесь я буду записывать наказания и их даты. Список обновляется ежедневно.

На следующее утро Мона снова вызвала нас на кухню. Под именем Сэма на листе наказаний было написано: «Не почистил зубы — прием рыбьего жира». Сэму пришлось проглотить большую ложку этой дряни. Рыбий жир походил на машинное масло и вонял мокрой псиной.

Оставшуюся часть лета правила Моны множились, как и наказания, включавшие, к примеру, мытье рта хозяйственным мылом за неповиновение, порку от отца за то, что мы не называем Мону мамой, или стояние в