Зарубежный детектив 2026-18. Компиляция. Книги 1-11 - Дэвид Бушман

В тот вечер я, зайдя в кухню, обнаружил на ватмане две новые записи: «подделка письма» и «платье Брезины».

Мона застала меня разглядывающим их.

— Мы с твоим отцом не получили письма от мисс Брезины. Сегодня днем она занесла мне его самолично в госпиталь и рассказала, что ты натворил. У тебя есть объяснение?

Я хотел сказать, что ненавижу ее и ее фашистские правила и что буду пользоваться любой возможностью, чтобы посмеяться над идиотами в Форт-Дефайнс, включая ее, но промолчал.

За ужином Мона положила письмо отцу на тарелку. Он уже слышал о том, что я натворил днем. Отец поднял письмо в воздух и стал рассматривать идеально подделанную подпись.

— Ты был бы чертовски хорошим фальшивомонетчиком!

Он широко улыбнулся, бросая на меня взгляд из-за листа бумаги.

— Даже ребята в Сан-Квентине могли бы у тебя поучиться.

Он положил письмо обратно на стол.

— И какая рожа была у этой старой жабы, когда она поняла, что ты приклеил ей задницу к стулу?

Я медленно приподнялся, придерживая руками стул, и изобразил неловкое движение мисс Брезины и возмущенное выражение на ее лице. Как Генри, я фыркнул сквозь сжатые губы, имитируя звук рвущегося платья. Мы с отцом рассмеялись — он даже громче, чем я.

Мона, игнорируя отца, сверлила меня взглядом.

— То, что ты сегодня натворил, непростительно, — заявила она. — Бедняжка пыталась просто тебе помочь.

Я сел обратно, все еще хихикая.

— Я знал, что отец не станет ругаться. Раньше он никогда не обращал на такое внимания.

Возмущенно ахнув, Мона подскочила, костистыми пальцами ухватила меня за плечо и поволокла к ватману на кухне.

— Следующие два месяца ты под домашним арестом! Никаких отлучек, кроме как на развоз газет. Ты заплатишь мисс Брезине за порванное платье из своих чаевых и извинишься перед всем классом.

Но прилюдное извинение стало лишь еще одним поводом повеселиться, потому что все вспомнили, как смешно мисс Брезина выглядела в тот момент, и сидели, едва сдерживая смех. Главное было, чтобы не расхохотался Генри, потому что я всегда заражался от него, но он справился.

Моя ненависть к Моне росла. В приступе ярости я сунул ей в сумочку «вишневую бомбу», когда она сама была в ванной. Отец с Моной кинулись в спальню и обнаружили там облако черного дыма и коричнево-белые конфетти, в которые превратились ее сигареты «Бенсон и Хеджес». У отца тут же выпучились глаза, он выдернул из штанов ремень и по коридору поволок меня в мою спальню.

— Какого черта ты устроил? — орал он.

— Это вышло случайно!

— Случайно? Не смей мне врать! И не надо тут умолять, выворачиваться и плакать, ты, мелкий ублюдок! Я все дерьмо из тебя сейчас выбью!

Отец изо всей силы принялся лупить меня по ягодицам и ляжкам. Он махал и махал ремнем, пока не устал — похоже, та порка была рекордной. Ниже пояса у меня не осталось живого места.

Но боль меня не остановила. Я тут же начал обдумывать, как снова напакостить ей, чтобы не попасться. Кидать ей в сумочку «вишневую бомбу» было глупо. Эмоции взяли надо мной верх.

— Терстон, я знаю, что ты против телесных наказаний, — говорила потом Мона отцу, — но только так можно сделать твоего сына сознательным взрослым человеком. В будущем он скажет тебе спасибо.

Моне нравилось, когда отец, по ее наущению, выплескивал свою агрессию, избивая нас. Я ненавидел ее всей душой, и с каждым днем эта ненависть становилась все сильнее.

Глава 33

Я старался с пользой провести тот единственный драгоценный час, остававшийся у меня после развоза газет, до того, как Мона возвращалась домой. Как-то раз я притормозил у дома Ричарда Коница, моего друга, который жил с родителями и восемью братьями и сестрами возле здания почты.

Его отец, почтмейстер, пригласил меня вступить в клуб 4-Н, который он устроил у себя на заднем дворе, и записал в бейсбольную команду Детской лиги, которую тренировал. Наш первый клубный проект был посвящен разведению овец. Когда я рассказал ему про домашний арест, мистер Кониц ответил:

— Я оставлю тебе овцу, которую ты будешь кормить, причесывать и стричь у нас на заднем дворе, пока твоих родителей нет дома. Выручка от ее продажи достанется тебе.

Час пролетал очень быстро — казалось, будто прошло всего пять минут. Я едва мог дождаться следующего дня. Когда я или дети Коницев делали какую-нибудь ошибку, мистер и миссис Кониц не кричали, не дрались и не придумывали садистских наказаний. Они просто неодобрительно смотрели на нас своими ласковыми темными глазами. Мне хотелось им угодить, ведь они действовали исключительно в наших интересах.

Когда я хорошо справлялся, например, с каким-нибудь ударом, лицо мистера Коница озарялось улыбкой. Со временем я узнал от Ричарда, что его отец сражался с японцами на Тихом океане и даже участвовал в битве за Гуадал-канал, но сам он об этом никогда не говорил. Он не любил хвастаться — полная противоположность моего отца.

Миссис Кониц тоже была ко мне очень добра. Как-то вечером она отвела меня в сторону и положила руки на плечи.

— Если ты пообещаешь не озорничать — а я знаю, ты это можешь, — то обязательно приходи к нам домой, если вдруг тебе некуда будет пойти.

Похоже, Ричард рассказал родителям о наказаниях, которые придумывали для меня дома. Впервые в жизни я осознал, что такое семья. Коницы были бедны и не были идеальны, но они любили друг друга так, как Эвелин любила меня. У меня становилось легко на душе, стоило мне завидеть кого-то из них, неважно, в школе или на улице.

Я продолжал потихоньку наведываться к своему другу в течение нескольких дней. Потом, как-то вечером, Мона пораньше пришла с работы и увидела, что меня нет. Как только я появился на пороге, она заявила:

— Я знаю, что ты прибежал от Коницев. Тебе запрещено видеться с кем-либо, включая их. Ты можешь отлучаться только в школу и на развоз газет.

Она оскалила зубы, как бродячие псы в Болотном поселке.

— Я заставлю тебя слушаться!

— Никогда! Ни за что!

Я бросился по коридору к себе в спальню.

На следующее утро я стащил у отца спички, которые он хранил вместе со своей трубкой «Принц Альберт», и принес в школу две «вишневые бомбы». На уроке химии мистер Треба, наш учитель, показал нам пробирку с ртутью и сказал:

— Эта прекрасная серебристая жидкость очень дорогостоящая и опасная. Обращайтесь с ней осторожно.

Никто не