Путь к истине - Василий Николаевич Андреевский

меня. Родился в тридцать четвертом году. Жили мы в Псковской области. Отец на железной дороге служил, а мать дома по хозяйству работала. Кроме меня, еще сестренка была. Когда началась война, отец ушел в армию. Потом немец пришел, три года мыкались. Думали, война кончится, отец вернется, полегче станет. За счастье считали, что нас немец в Германию не угнал. Как только от немцев освободили, сразу в школу пошел. А тут опять горе — получили известие, что отца на фронте убили. Четыре класса кончил, пошел в школу ФЗО. Вот тут-то я и споткнулся. Два года получил.　

— Об этом расскажите, пожалуйста, поподробнее.　

— В школе подружился я с одним парнем. Васькой его звали. А у Васьки старший брат был, он только что из тюрьмы вышел. Через него-то мы и попали. Подпоил он нас, мальчишек, а мы драку устроили, и милиционеру от нас попало. Судили по семьдесят четвертой статье. Отсидел я около полутора лет и по амнистии освободился. Как из колонии вышел, позаботились обо мне, на работу сразу же устроили. Потом решил специальность получить, пошел в школу механизации. А вот окончить ее и не пришлось… Попал в историю…　

— Вот об этой-то истории мне бы и хотелось еще раз с вами поговорить. Ведь вы взрослый человек и должны трезво смотреть на вещи. Какой вам смысл выгораживать другого участника преступления? Вас было двое. Это доказано. Да вы раньше это и не отрицали. Только назвали не того человека, оговорили честного парня. Так кто же был второй?　

— Еще раз говорю, один я был. Зачем других путать в это дело? Никого я не знаю…　

— Зачем вы опять говорите неправду? Припомните, что вы писали Тосе Рыжовой и что вы рассказывали своей сестре на свидании после суда?　

— Не помню я ничего. Давно это было.　

— Тогда я постараюсь вам напомнить. Вы говорили сестре, что убийство совершено не вами, а Лешкой?　

— Не говорил я этого, выдумывает она.　

— А с Тосей Рыжовой вы знакомы?　

— Не припоминаю такую…　

— Но вы ей писали про какого-то Алексея, называли его негодяем и угрожали, что если он вам не напишет, то вы дело повернете по-другому. Давайте вместе попробуем повернуть дело. Может быть, и к правде будем ближе.　

— Устал я от этих разговоров. Подумать мне надо. Давайте лучше завтра встретимся.　

— Такой молодой и устал. Не верю, Астахов! Отвечать вам не хочется. А зря. Может быть, своим запирательством вы спасаете более опасного преступника, чем вы сами.　

— Устал я, — еще раз настойчиво повторил Астахов. — Что вам нужно? Виновного найти? Я виновен и срок отбываю.　

— Да поймите вы, Астахов, что не это нам нужно. Мы не заинтересованы в том, чтобы один человек отвечал за преступление, совершенное другим. И если вы этого не хотите понять, то я приму все меры и без вашей помощи установлю истину. Начнем с очных ставок с вашей сестрой и Тосей Рыжовой. Врать они не будут и скажут все, что знают, вам в глаза.　

Астахов задумался. Соболев не мешал ему. Он понимал, что в его душе сейчас идет борьба, и не хотел нарушать ход его мыслей своими вопросами.　

— Сестренка здесь? — после длинной паузы спросил Астахов.　

— Я разрешу вам встретиться. Но сегодня ее, правда, нет, а завтра она придет. Обещаю вам это.　

— Ну, тогда завтра и поговорим.　

— Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Вам давно пора рассказать правду.　

— Вы и так всю правду знаете. Ничего я не скрываю…　

— А Осинцева? — внезапно перебил Астахова следователь.　

Заметив, что эта фамилия произвела на допрашиваемого впечатление, Соболев дал ему возможность собраться с мыслями.　

— Пишите, — после долгого раздумья сказал Астахов. — Жалеть мне его нечего. Он ведь меня тоже не жалел… Но, по правде говоря, это ведь никому не нужно и ничего не изменит. Теперь уже поздно. Нельзя ничего доказать. Надо было раньше быть умнее.　

— Почему вы так думаете?　

— Вы же сами понимаете: нас было трое… Ночью… Один мертв, его не спросишь… Остаются двое. Я буду говорить одно, он — другое. А поверят ему, — убежденно закончил Астахов.　

— Почему?　

— Но ведь я же признался! И протоколы подписывал, и на суде говорил… А теперь скажу: я не виноват. Так мне и поверили! — Астахов зло усмехнулся. — В общем, это ни к чему. Одна волокита.　

Он замолчал и вдруг, совершенно неожиданно, закрыл лицо руками и беззвучно заплакал.　

— Успокойтесь, Астахов. Давайте-ка разберемся в том, что тогда произошло. С кем вы вышли из чайной?　

Астахов вытер рукавом лицо.　

— Мы вышли втроем, — начал он, — я, Осинцев и Симонов. Поверьте мне, я никогда не думал, что попаду в такую историю. Мы шли на баржу. Никакого Тюльпанова, конечно, с нами не было… Дошли до строительной площадки. Лешка и говорит: «Зайдем в дом, чтобы не мокнуть». Он уже тогда решил это сделать.　

— Что сделать?　

— Симонова убить и деньги взять. А я тогда еще подумал: «Дождик вроде небольшой, лучше поскорей до баржи добежать». Идем. Симонов немного вперед прошел, а я с Осинцевым поотстал. Он мне и шепчет: «У Симонова денег много. Тут никого нет. Давай у него деньги отнимем. Все равно он их потеряет». Я был пьяный и, не подумав, согласился. Зашли в дом. А Симонов все песню поет. Осинцев ему: «Замолчи!» А он не слушает и продолжает свое. Схватил его Осинцев, а он вырывается. В конце концов повалили мы его на пол, я за руки держал, а Осинцев из кармана пачку денег вынул. Как я увидел это, страшно мне что-то стало. Симонов на ноги поднялся. В доме-то темно, еле-еле человека различить можно. Я и не заметил, как Осинцев доску взял. Вдруг доска в воздухе мелькнула, и Симонов упал. Я сразу выбежал из дома, сам не свой. Бегу, а куда бегу, не знаю. Слышу, через некоторое время сзади Осинцев кричит: «Подожди! Подожди!» Не помню, как до общежития добежал. Там уже все спали. Прокрался тихо, чтоб никто не видел, и в кровать. Сердце так и стучит. Минут через десять Осинцев прибежал. Разделся, лег. Кровати наши рядом стояли. Я его спрашиваю: «Лешка, зачем ты?» А он: «Заткнись, дурак, завтра поговорим».　

Астахов замолчал.　

— Ну, а утром что было? — спросил Соболев.　

— А утром Осинцев сказал мне, чтобы я брал всю вину на себя. Я и взял, дурак, на свою голову.

— Зачем же вы это сделали?　

— А что мне оставалось? Осинцев говорил: «Если тебя задержат, вину на себя бери». Я спросил его: