Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

– Домой… куда домой? – снова забормотал Коробов. – Холодно, темно, говорю вам… Не хочу я домой!.. Не желаю!.. Пустите меня!.. Я уж лучше пойду куда-нибудь на улицу.

– Да куда же, однако?..

– Все равно… куда глаза глядят.

– Э, полноте… знаете что? Если не хотите домой, пойдем ко мне… у меня и тепло, и свет вам будет, диван тоже к вашим услугам – пойдемте-ка, право!

– К вам?.. Пойдем, пожалуй! – согласился Коробов. – Ведь вы человек хороший… Н-да?.. Хороший?.. Ну, стало быть, и кончено! Значит… значит, и пойдемте!

И, подхватив Валерьяна под руку, г-н Антизитров заботливо вывел его из греческой «ямки».

V. Искус и посвящение

Коробов после ночи, проведенной у Антизитрова, почти совсем поселился в его обиталище. Антизитров был так любезен и показал себя таким добрым, сочувствующим товарищем, что сам предложил ему это помещение. Здесь Валерьяну было и тепло, и удобно; радушный хозяин и кормил, и поил его вволю, а постояльцу, с похмелья, как-то вовсе не приходило даже в голову – зачем, ради каких целей оказывается ему такое гостеприимство? Он просто пользовался им, как несамопомощный человек, успевший уже настолько опуститься нравственно, что ему все равно, кто его кормит и поит, лишь бы только быть сытым и пьяным. Так прошло несколько более недели, и за это время Коробов уже настолько успел освоиться и сдружиться со своим благодетельным товарищем, что считал его за лучшего своего друга, сошелся на ты и всем своим доверчивым и незлобивым сердцем уверовал в его «высокую нравственную и гражданскую личность». Бесхарактерные люди всегда очень легко вдаются в такую любовь и веру и в такие отношения благодаря своему сердцу да простодушию, особенно в молодые годы, когда еще в этом сердце не угасла увлекающая вера в идеалы, каковы бы они ни были, и в жизнь, и в человека. Он признавал в Антизитрове силу, да к тому же еще и зависел от этого самого Антизитрова в материальном отношении, ибо тот не только дал ему угол и кусок хлеба, но еще и снабжал иногда маленькими деньжонками. Признания силы и этой насущной зависимости было совершенно достаточно, чтобы слабый Валерьян незаметно, но вполне подчинился его нравственному влиянию. Это подчинение простиралось даже до того, что, когда самому Антизитрову лень было что-нибудь сделать или сходить куда или же когда прислуге некогда было исполнить какую-нибудь его прихоть, он бесцеремонно пользовался Валерьяном – и деликатный Валерьян безропотно и даже охотно бежал для него за папиросами, в полпивную за напитками и даже сам иногда напрашивался на подобные поручения. В этом заключалось все, чем в падении своем он мог отблагодарить его за приют и ласку.

Антизитров же хотя и держал себя с ним приятелем, но постоянно давал чувствовать посредством разных темных аллегорических намеков, что он сила, что у него есть какое-то громадное, таинственное предприятие слишком важного и высокого значения, есть обширные связи и влияние совсем особого рода, но что это за предприятие и что за связи – он не объяснял и предпочитал осторожно и загадочно отмалчиваться, круто обрывая разговор каждый раз, как только Коробов пытался обстоятельнее расспросить его.

А меж тем личные отношения их становились все ближе, короче, и Антизитров видимо старался придать им задушевную сердечность. Но эта-то самая сердечность и ставила порою в тупик добродушного Валерьяна, когда рядом с нею он сопоставлял эту затаенность, это нежелание быть искренним, чуть лишь дело касалось намеков о силе, связях и предприятии, которые иногда, будто бы совсем невольно и нечаянно, прорывались в дружеском разговоре. Подчинясь Антизитрову нравственно и полюбя его душою, Валерьян чувствовал порою даже боль и обиду в сердце при мысли, что приятель, несмотря на всю свою дружбу, не хочет быть с ним вполне откровенным, и эта мысль его мучила. Валерьяну думалось, что друг не считает его достойным своего доверия, поэтому ему страстно стало хотеться переуверить его в себе, сделать так, чтоб Антизитров убедился наконец в прочности его дружбы, в его твердой, несомненной надежности. Ему хотелось сделать что-нибудь такое, свершить какой-нибудь такой подвиг, который снял бы печать недоверчивого молчания с уст его доброго друга.

Однажды, когда тон Антизитрова казался особенно теплым, дружески-задушевным и когда между прочим прорвался у него один из маленьких намеков, за которым последовала обычная фигура умолчания, Коробов, уже заранее положивший себе добиться наконец какой-нибудь истины, решился атаковать с этой стороны своего друга.

– Аристарх! – сказал он с чувством дружеского упрека, взяв его руку. – Скажи мне, сделай милость, за что ты со мной не откровенен?

– Я? – поднял на него тот изумленный взор.

– Да, ты, ты, голубчик! – горячо подтвердил Коробов. – Я ведь давно уже вижу, давно замечаю, что ты иногда невольно проговариваешься о чем-то, а в чем твое дело – сказать не хочешь!.. Ведь это, наконец, даже обидно!.. Друзья так не делают!

Антизитров мрачно и сосредоточенно нахмурился.

– Отстань, пожалуйста!.. Мало ли что… да тебе-то какое дело! – проворчал он, как бы с явною неохотой.

– Но, наконец, считаешь ли ты меня за порядочного человека?

– Странный вопрос, мой милый!.. Разве иначе я мог бы сойтись с тобою?.. Я, кажется, с первой же встречи выразил тебе, насколько и за что именно уважаю тебя!

– И если я порядочный человек, считаешь ли ты меня своим другом? – продолжал Коробов.

– Думаю, что в этом ты давно бы уж мог убедиться! – добродушно усмехнулся приятель.

– Ну так за что ж ты со мной не откровенен?.. Или я не стою, не заслужил еще настолько в твоей дружбе? Или ты не доверяешь мне, сомневаешься в моей честности?

– Ни то, ни другое, ни третье! – категорически возразил Антизитров.

– Ну в таком случае я тебя решительно не понимаю! – воскликнул Коробов. – Но не взыщи, голубчик, за откровенность, а только всеми этими недомолвками твоими ты меня решительно обижаешь!.. Я бы, кажись, душу готов за тебя положить, коли понадобится, а ты между тем стесняешься слово лишнее вымолвить!.. Извини, брат, это уж вовсе не по-дружески!

– Нет, вот именно оно-то и есть по-дружески! – улыбнулся Антизитров. – Если я с тобой не во всем откровенен, то верь мне, это потому только, что я слишком люблю тебя.

– «Люблю и не верю»! – заметил Коробов с горькой усмешкой.

– Эх, Валерьян! И к чему тебе добиваться узнать то, что, может быть, будет только тяготить тебя?

– А тебя оно разве тяготит?

– Я?.. Я другое дело!.. Я человек уже решившийся.

– Но ведь и я могу быть таким же?

– Хм!.. «Таким же»?.. Решаться, друг мой, можно только на