Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

между нами произошло после вашего ухода? Я работал в смежной комнате, мне все это было видно и слышно! Ха, ха, ха!.. Как только вы ему плюнули и вышли, он прямо ко мне: «Слышали, – говорит, – и видели?» – «Слышал, – говорю, – и видел!» – «Будьте, – говорит, – свидетелем! Этого барина надо упрятать!» – «За что это, – говорю, – за то, что в рожу-то вам плюнул? Да я, – говорю, – за это самое от всей души моей уважаю его, что наконец-то нашелся такой искренний и честный человек, который не стеснился заявить вам лично чувство подобающего отношения к вашей особе, и что до меня, – говорю, – то я очень рад настоящему случаю, дабы и от себя заявить вам, что не желаю иметь с вами никакого более дела!» Ну и пошел, и пошел я тут ему отчитывать – инда три пота согнал с него! Все уж как есть, все, что только на душе наболело, – все это я ему досконально выложил и затем откланялся с подобающим почтением. Так что, коли хотите, вы первый дали в некотором роде толчок моей собственной судьбе, и вот за что вас я истинно уважаю! Я в некотором роде обязан вам тем, что развязался с этим негодяем, и выражаю вам теперь за это мою искреннюю благодарность!.. Будемте знакомы, а там – узнаем друг друга поближе, может, и приятелями станем! Ну а теперь, для первого знакомства, позвольте вам предложить выпить вместе со мной.

– Две рюмки водки! Большие! – скомандовал в заключение г-н Антизитров, обратясь к греческому человеку.

– На цэй сцот? На вас или на каспутина? – недоверчиво прищурил глаз на Коробова янинский буфетчик.

– На мой, полагаю, если я приказываю! – внушительно заметил Антизитров.

Водка немедленно была налита. Новые знакомцы чокнулись и выпили. Коробов с жадностью видимо голодного человека закусил черствым бутербродом. Но этот кусок еще более раззадорил его аппетит.

– Пожалуйста, котлетку… мы сочтемся! – тихо и застенчиво отнесся он к буфетчику, стесняясь просить громко при новом своем знакомом.

– Пузалуста, биз карэдит!.. Муя сказала узе ни мозна!

– Что это? Кажись, он с вами торгуется? – бесцеремонно ткнул на буфетчика пальцем г-н Антизитров. – Стоит вам еще со всяким Ангелоской разговаривать!.. Позвольте мне этим делом распорядиться! Вы чего желаете? Телячью котлетку? Подать нам две порции котлет!

Коробов опять застенчиво смешался и сконфузился, чувствуя свою беспомощность ввиду голода и окончательного отсутствия денег. Ему было неловко и совестно перед Антизитровым, что этот посторонний человек так-таки с первой минуты заметил всю суть его печального положения.

– Пожалуйста, не стесняйтесь! – дружески предупредил его Антизитров. – У вас – извините – кажется, нет с собой денег, но ведь это и со всяким может случиться!.. Мы с вами оба, батенька, люди труда, оба работники честной мысли и потому отлично понимаем общее наше положение. Сегодня оно с вами так, а завтра и со мной может то же самое случиться… Вероятно, если бы у вас были деньги, а у меня нет, то вы, заметив, что я есть хочу, надеюсь, не отказались бы предложить мне кусок мяса?.. Так ведь?

Коробов согласился без слов, одной только застенчиво-благодарной улыбкой.

– Ну конечно, так! – подтвердил Антизитров. – Поэтому надеюсь, не откажете закусить вместе с собратом пролетарием? Две хороших котлетки, водки графинчик и пива! Подать нам все это в ту комнату на отдельный столик! – авторитетно распорядился он у буфета.

* * *

Коробов с невыразимым удовольствием принялся за плохую телячью котлетку. Голод превозмог щепетильную совестливость. Положение его с некоторых пор стало весьма тяжелым. Он запил, поддался этой страсти и не сумел, да и не хотел от нее воздержаться. Прямым и первым следствием этой невоздержанности явились упущения в его «черной» литературной работе. Цемш начинал морщиться. Между тем для Коробова все чаще и чаще стала являться настоящая необходимость «перехватить» в редакции «сколько-нибудь деньжонок», чтобы поддерживать свое бренное существование и удовлетворять потребности напиваться. Сначала отказу не было, но так как упущения и задержки в работе все увеличивались, а «перехватки» становились чаще, то Цемш все уменьшал цифру этих перехваток и наконец распорядился, чтобы контора редакции окончательно отказала Коробову во всякой дальнейшей ссуде. Огорченный Коробов стал еще более манкировать своей работой. Пришлось закладывать вещи и носильное платье, но и этого ресурса хватило весьма ненадолго. Однажды, придя в редакцию, он нашел на своем обычном месте какого-то нового сотрудника, а секретарь с несколько официальной сухостью объявил ему, что, вследствие постоянных упущений и задержек, г-н Цемш нашел вынужденным поручить его дело другому, более надежному лицу и потому с сожалением должен отказать ему в дальнейшей работе. Коробову оставалось только поклониться и выйти, что он и сделал немедленно, с болью и желчью в душе, но покорно и безответно. Он ругал Цемша, но чувствовал, что прежде всего сам виноват во всем случившемся и что он теперь беспомощен, а в этом сознании крылся новый мотив, новое побуждение к тому, чтобы топить свою кручину на дне стакана. Он видел и сознавал, что обстоятельства его становятся все хуже и хуже, что он опустился и начинает погрязать в какой-то скверной, засасывающей тине – и не хотел встряхнуться, выкарабкаться из своего болота, освежиться, вздохнуть свободнее, энергичнее приняться за дело и снова стать человеком. Им овладела полная апатия к самому себе, полное безучастие к своему положению. Когда являлся вопрос: «Что будет дальше и чем все это кончится?» – он с равнодушной усмешкой говорил себе: что бы ни было и чем бы ни кончилось – не все ль равно, в сущности? В глубине души его иногда шевелилось сознание, что явилась бы у него и воля, и энергия, и охота стать другим человеком, если бы… Но это-то самое «если бы» и не представляло ему ни малейшей надежды на свое осуществление, а под «если бы» разумелся возврат к прежней жизни с женщиной, которая все еще была для него любимой. Но это была неосуществимая мечта, которая порой каким-то темным путем подползала к его душе, но за которую он сам на себя злился и гнал ее от себя как нечто подлое, хотя и желанное втайне. Ему самому было стыдно, что в его душе может еще иногда селиться подобное желание. Как бы то ни было, но он, на горе самому себе, все еще любил Людмилу, и это проклятое, вопиявшее в нем чувство вызывало его топить в вине свое горе. Коробов окончательно махнул рукою на всех и вся, и прежде всего на свою собственную особу.

А между тем дела его страшно запутались. За квартиру давно уже не было заплачено, и домохозяин понудил его наконец