Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

Глаза же моих пациентов зачастую испорчены окончательно.

– Я никогда не хотел даже пробовать, – говорит пациент почти шепотом, но в тишине кабинета его шепот звучит поразительно громко. Эхом отскакивает от светлых стен, от поверхности массивного деревянного стола, легко долетает от одного мягкого кресла до другого. – Это все… Знаете, я не понимаю, как так получилось. Будто раз, и я уже ширнулся, как дернуло. А потом и не остановиться. Столько всего потерял… И ради чего?..

Скотт Мэлоун – наркоман с многолетним стажем, несколько раз был в завязке, но каждый раз возвращался к пагубным привычкам. Человек, неспособный себя контролировать, склонный сваливать на других вину за свои поступки и находить оправдания. В прошлом месяце он наконец-то дал жене развод и остался один: она забрала с собой детей.

Зацепиться в этой истории не за что. В глазах Скотта много лет ничего не отражается – зияющая пустота, готовая поглотить собой все, что еще осталось у него внутри. Утонула ли под гнетом наркотиков душа? Казалась ли она красивой хоть когда-то? Я делаю пометки в блокноте. Нет. По-настоящему красивые глаза потухнуть не могут.

– Наверняка было что-то, что подтолкнуло вас к этому решению, мистер Мэлоун. – Когда я заглядываю в глаза Скотта, он мелко вздрагивает. Мне прекрасно известно, как выглядят мои собственные глаза: я вижу их в зеркале каждый день и понимаю, что таким пустым людям, как Скотт, выдержать мой взгляд сложно. Они видят в нем то, чего лишены сами. Их душит свобода. Сила. Им хочется контроля. – Попытайтесь вспомнить. Мы ведь оба знаем, что ничего не происходит просто так. Может быть, вам все-таки хотелось попробовать?

Хотелось. Я знаю, понимаю и вижу это. Едва заметно улыбаюсь и вновь вынуждаю мистера Мэлоуна вздрогнуть: придется признаться, хочется ему того или нет. Без признания не покинуть мой кабинет, не выбраться из расставленной ловушки.

Глаза Скотта испорчены окончательно, пусты и неинтересны. Его разум – прямая линия без единой загадки, копаться в нем – то же, что добровольно разглядывать детскую мазню, которую некоторые по ошибке зовут искусством. Но этот сеанс – мой личный сорт развлечений на вечер. И я заставлю Скотта балансировать на краю пропасти, позволю ему упасть и в последний момент зацепиться пальцами за самый край. Ему придется зависнуть между всепоглощающим чувством вины и надеждой на лучшее.

Сегодня я стану тем, кто контролирует его лишенную красок жизнь.

– Н-нет. – Мэлоун отводит взгляд и разглядывает сложенные на коленях подрагивающие руки. Яркие переплетения выступающих вен сильно выделяются на бледной коже, выше, у самого локтя, виднеются сходящие на нет желтоватые синяки. Его дрожь усиливается. – Я не мог сам!

Повышенный тон – пока еще не крик – заставляет меня улыбнуться шире.

– В этом нет ничего дурного, мистер Мэлоун. – Я не придаю значения именам, но в курсе, насколько они важны для людей. Так что и к пациентам обращаюсь по имени и не позволяю вежливой улыбке сойти с лица. – Признание – первый шаг к выздоровлению. Или вы хотите сказать, что когда-то вас принудили взяться за иглу?

– Я… – Скотт замолкает и обмякает в кресле, словно теряет оставшиеся в истерзанном организме силы. Подчиняется. – Да, когда-то я сделал это сам. Мне было интересно, казалось, я в любой момент смогу слезть. Вы не представляете, каким ярким становится все вокруг. Настоящим! Стоит только прийти в себя, и ничто в этой жизни уже не привлекает. Она такая серая… Только оказалось, что это ловушка. Слезть-то у меня уже не получилось.

О, я представляю – быть может, куда лучше, чем предполагает бедняга Скотт Мэлоун, – и сам делаю мир ярче. Короткими росчерками инструментов, всеми оттенками красного, удивительно красивыми цветами и продуманными до мелочей композициями.

И от серости собственной жизни Скотту никогда уже не сбежать. Ни с помощью психотропных веществ, ни как-либо иначе – он заперт внутри скучного, до противного серого сознания. В нем нет искры.

– Вот видите, не так это было и сложно, – киваю я, но больше не улыбаюсь. Мой взгляд холоден и уверен, когда я вновь делаю пометки в блокноте. На полях, справа от мелких, идеально ровных букв, тут и там встречаются нарисованные карандашом бутоны паучьих лилий. – У вас есть возможность переступить через свою зависимость, мистер Мэлоун, – вы делали это уже не единожды. Но хотите ли вы этого на самом деле?

В глазах Мэлоуна отражается страх – страх потерять такую привлекательную «яркость», лишиться стимулятора и окончательно превратиться в бессмысленную серую массу, потерять связь с реальностью. В нем бьются две противоположности, совладать с которыми он не в силах. Ему хочется верить, что он в состоянии совместить их в себе, лавировать между двумя такими разными реальностями.

Наивно.

– Нет. – Скотт нервно качает головой из стороны в сторону, запускает пальцы в волосы и ерошит их. Глаза блестят ничуть не хуже, чем у настоящего сумасшедшего, только это их не спасает. – Не хочу. Не хочу, понимаете? Меня в этом ублюдском мире ничего больше не держит, это единственная моя отдушина…

Лечиться ему нужно вовсе не у меня, и я это понимаю. Равно как и то, что на следующий прием Скотт Мэлоун уже не явится. Этот небольшой спектакль, поставленный для него, последний в театральном сезоне.

Надеюсь, когда-нибудь среди пациентов найдется хоть один настоящий. Живой. Способный потянуться к той свободе, которую я так хочу им подарить.

– Тогда зачем вы приходите? – Я откидываюсь на спинку кресла и свожу вместе пальцы рук. Смотрю на слабого, лишенного воли к жизни и сопротивлению Скотта и душу его взглядом. У того нет шанса выбраться из уже захлопнувшейся ловушки. – У вас есть ответы на все вопросы, мистер Мэлоун. Вы свой выбор сделали. И если вам и нужна помощь, то точно не моя.

Скотт лишь нервно посмеивается в ответ. Конечно же, он не ждал согласия, он надеялся, что его до последнего будут держать на плаву: точно так же, как и несколько раз до этого. Взъерошенный, поддавшийся зависимости, он выглядит в какой-то мере счастливым. Жалкое зрелище.

Скотт Мэлоун получил от меня именно то, чего ему хотелось больше всего, и теперь не знает, что с этим делать. Свобода ему чужда, даже искусственная.

– Вы правы. – Он вскакивает с кресла и на мгновение замирает, будто не может решить, стоит ему делать что-то еще или нет. Жмурится, качает головой и шагает в сторону двери. – Думаю, я справлюсь.

– Вы справитесь. Обязательно.

У Мэлоуна