Детский доктор или Попаданка в злую мачеху - Лана Кроу

Но я хорошо знала, о чем он говорит, и кивнула.

— У него были проблемы с драконом из-за того, что его вычеркнули из рода, — уверенно сказала я.

Солн кивнул и продолжил:

— Его лишили источника магии. Но и госпоже источник будет не под силу — ведь она не дракон. Источнику драконьей силы всегда нужен дракон. Конечно, она может родить сына с драконьей кровью — и, скорее всего, так и должно было случиться, но… насколько мне известно, у госпожи нет детей. Не знаю причины, но… если у нее нет сына, родовой источник без дракона будет чахнуть. И она тоже будет терять силы. А дела того, кто потеряет магию, всегда плохи: без магии человек раньше стареет, больше болеет и, конечно же, быстрее отправляется к праотцам. Одно дело родиться без магии, другое — познать ее и потерять…

Я задумалась над сказанным. Я все еще не привыкла к миру, в котором жила. Магия, драконы, родовые источники… Когда Асмир был рядом, все было понятнее. А теперь все запуталось еще сильнее.

— Но у мальчика нет магии, — сказала я с грустью. Я помнила маленького Тита и то, как он мечтал стать большим драконом.

Солн кивнул и посмотрел в окно.

А потом его лицо неожиданно нахмурилось.

— Ирина, а куда мы…

Карета неожиданно остановилась — и снова так резко, что банки чуть не скатились с сиденья. Я посмотрела в окно и увидела какую-то стену, ворота, конюшню…

— Что происходит? — крикнула я. Ответом мне послужила открытая дверца кареты. — Где мы? — тут же спросила я у кучера.

— Госпожа, я карету привез сдать. Казенная же, говорил — сдать надобно.

— Но вы говорили, что довезете нас до дома, — сказала я, стараясь сохранять спокойствие.

Кучер мотнул головой.

— Нет, госпожа. Я же говорил: до вас ехать четыре часа, а карету сдать надо через три. Я не говорил, что довезу вас. Я говорил, что сдам карету. Вы уж как-нибудь сами…

Глава 63.

* Тит *

В моем столике был один секрет. У единственного ящика, что отодвигался, было двойное дно. Когда я был маленький, мы смастерили его вместе с папой. Тогда он сказал, что у мужчин тоже бывают маленькие секреты. Я знал его секретный ящик — там лежали всякие разные мужские штуки: непонятные гайки, монетки, пружинки. Все то, что могло показаться мусором, для папы составляло какую-то непонятную для меня ценность.

У меня был другой секрет.

Когда Рина, Мария и Вики ушли, я потянулся к комоду, вытащил ящик, а после открыл двойное дно. Еще раз проверил, что никого нет, и вытащил фотографию в серебряной рамке. Протер ободок — как будто на нем могла появиться пыль. Как будто я мог коснуться золотистых волос, что были аккуратно завиты для фотографии, как будто мог дотронуться до тонких пальцев, лежавших поверх живота.

Моя мама.

Она смотрела на меня с фотографии, ее мягкая улыбка и спокойный взгляд всегда вселяли в меня уверенность, что я обязательно со всем справлюсь. Ведь когда я падал, именно она обнимала меня, гладила по волосам. Именно мама пела для меня колыбельные, именно она рассказывала сотни удивительных сказок и именно говорила мне:

— Будешь защитником для сестренки, Тит.

Она улыбалась и гладила живот.

Я ненавидел Викторию. Нет, вовсе не сейчас. Сейчас я любил ее и был готов отдать все, что было, чтобы защитить. Но тогда… когда она появилась и забрала ее у меня.

Я помнил последний мамин день. Мы играли на полу, она сидела рядом, пока я складывал кубики в огромный замок, а потом она резко схватилась за живот…

— Мамочка, тебе плохо?

Мама мотнула головой.

— Тит, уже поздно, тебе пора спать. И я очень устала.

Я подал ей руку, даже не зная, что последний раз касаюсь ее пальцев. Я не знал, что вижу ее в последний раз. Я не знал, что она последний раз целует меня. Я просто не знал тогда, что такое смерть.

Я спокойно лег в кровать и спросил, достроим ли мы завтра замок. И она обещала… она обещала, что достроим.

Но когда я проснулся утром, ее уже не было. Весь дом был в тишине, а папа… Тогда я впервые увидел, как он плачет. Тогда я не знал, что мужчины тоже плачут.

Я так хорошо помнил тот день — настолько же хорошо, как плохо помнил все происходящее потом. Последнее, что я запомнил, — это бледное лицо моей мамы. Папа разрешил поцеловать ее на прощание, но я подошел и не узнал ее. Это было не ее лицо, не моя мама. У моей мамы мягкая улыбка, добрый взгляд, ее щеки всегда нежно-розовые. А эта женщина лежала холодная, бледная. Это не она. Мамы больше не было.

— Тит, ты можешь попрощаться, в последний раз, — сказал папа.

Но он врал. Я не смогу с ней попрощаться. Ведь это уже не она.

Дальше все было так быстро. Закрытые зеркала, черные наряды и постоянный детский крик. Я ненавидел ее, ненавидел всей душой. Папа не говорил, но слуги шептались, и я знал — это она отняла маму у нас. А еще… Она отняла у меня папу.

Он постоянно пропадал с ней, пока она все кричала и кричала, и в своем детском воображении я мечтал сделать какую-нибудь гадость — подбросить ей жука в кроватку, подсыпать соли в смесь…

— Папа, ты расскажешь мне сказку? — спросил я, когда он пришел уложить меня спать. — Ты обещал…

— Тит, я… — из комнаты раздался крик, и я знал ответ. — Позже.

— Но ты так каждую ночь говоришь.

Папа даже ничего не сказал, просто потрепал мои волосы.

— Позже, обещаю, приятель, — сказал он и, встав, поспешил снова к ней.

Я накрылся подушкой. Во мне боролись гнев и обида. А она все кричала и кричала, и это казалось вечностью.

Я встал с кровати и решительно направился к отцу. Я был намерен высказать все, что думал, высказать, как я ее ненавижу, как ненавижу… отца. Всех ненавижу. Что мама бы никогда так не поступила!

Но когда я приоткрыл дверь, то