Браконьерщина - Игорь Александрович Кожухов

* * *

Последний год столетия встретили спокойно, приезжали родители Лады. Под звон кремлёвских курантов наконец сделал ей предложение, чем добавил радостной эйфории празднику! Свадьбу договорились справить летом, всё-таки попробовав собрать в кучу всю родню.

Ночью, когда провожал отца с матерью через огород домой, батя, прощаясь до завтра, крепко меня обнял!

– Спасибо, сын. Теперь уверены мы с матерью, что всё будет хорошо. Спасибо. – Они уже вместе меня обняли, и мы долго уютно стояли…

На улице чувствовался серьёзный мороз. Звёзды, словно праздничные гирлянды, спустились низко-низко над деревней, и казалось, что высокий дым из труб столбами стоит среди них, отбрасывая живую тень на белый заснежный огород. Было холодно, но дом с уютным светом из окон успокаивал. Ведь стоит сделать несколько шагов, – и ты из мороза в живом тепле, тебе светло и хорошо, радостно и спокойно. И кажутся нестрашными сказками воспоминания о зимних рыбалках, только по счастливой случайности закончившихся удачно. И, как ни странно, большую, если не главную роль в таких ситуациях играет техника.

Прийти домой самому, если не травмирован или не пьян – не проблема. Самая дальняя ставка обычно километров в семи – десяти от деревни, это два часа ходу. Но ты же не гуляешь, ты работаешь и до дома нужно добраться с результатом! Не сдержавшись, зашёл в гараж, включив свет, как с другом поздоровался со своим «Бураном» и вспомнил один зимний выход с работавшим тогда со мной племянником Андреем. Было это в начале января, перед самым Рождеством, и мороз загнул неожиданный и лютый. Но я, собираясь назавтра в город, выход не отменил. Андрей, встречающий все трудности с юношеской уверенностью в победе, запрыгнул в нарты, и мы поехали.

Через сорок минут с небольшой контрольной остановкой подъехали к метке крайней ставки. Как всегда, я занялся бурением майны, Андрюха побежал привязывать прогон. Вместе с готовностью начинать опустилась совершенная ночь…

В этой ставке рыба обычно начиналась с середины сети, словно бы мы здесь перекрыли её постоянную дорогу. Так и сейчас первый судак, выгибаясь и обвисая, вынырнул метров через двадцать, затем второй и сразу ещё. Выбирая очередного, следующего из воды, старались не поднимать – судак почти мгновенно костенел, примерзая плавниками и хвостом к напутанной на них сетью. А это значит – вырезать улов вместе с делью, чего допускать было нельзя. И хотя работали слаженно, растягивая дель вдвоём и довольно быстро распутывали затяги, руки безвыходно коченели. Когда терпеть становилось невозможно, бросали сеть и оба, опустив онемевшие руки в майну, грели их в воде минуту, потом прятали на теле под одежду. Почти сразу фаланги пальцев жёстко, до боли в зубах ломило, а уже сразу после, как сигнал к продолжению работы, руки начинали гореть. Обычно за одну проверку в мороз таких экзекуций допускалось две-три, и после ладони уже нужно было прогревать долго, досуха протерев и засунув в меховушки.

Три раза по этому поводу прерывая проверку, мы наконец закончили. Замёрзавшая сразу сеть превратилась в «железный забор», сложенный условными пролётами у майны.

Андрюха сорвал с рук хрустящие китайские перчатки, и, натянув шубинки, побежал к заморозке. Я тоже заменил перчатки, но на такие же, только сухие.

Наконец прогон пошёл, я прямо полосами топил в майне сеть, стараясь не запутать её на входе, отрывая пристывшие друг к другу кольца. Казалось, что сеть вдруг стала бесконечной, а ладони с загнутыми, словно клешни у краба, пальцами, задевая о кольца, стеклянно брякали в сердце. Когда, еле отодрав ото льда, бросил свинцовую заморозку в майну, рук уже не чувствовал.

Скуля и прыгая вокруг нарт, зубами сорвал застывшие на пальцах перчатки и засунул онемевшие ладони в ватные штаны, глубже к паху. Боль была ужасная, парализующая мозг и сжавшая до судорог мышцы, звенящая в голове протяжным стоном. Замёрзший организм запросился «по-маленькому», и я, с трудом освободившись, мочился горячей струёй на руки, разминая под этим «душем» пальцы.

Когда подошёл покрытый куржаком, словно белой лохматой маской, племяш, я спинывал ногами застывших рыбин к нартам, ещё боясь трогать их руками, даже засунутыми в овечьи рукавицы.

Фонарик с новыми, поставленными перед рыбалкой, батарейками светил серо и слепо. Я, ругая себя за неоправданный риск, обив с лица снег и накачав бензина, дёрнул кикстартёр. Мотор, показывая, что ещё живой, стрельнул глухо, словно в бочку. Уже не ругаясь, опустил трос и плавно дёрнул снова. Верный, как старый пёс, снегоход, тяжело задыхаясь, загудел. Теперь уже было не так страшно, и мы почти на ощупь собирали судаков, бросая их в нарты словно стылые дрова…

Когда, доехав до острова, остановились на стоянке и не глуша «Буран» прыгали, пытаясь согреться, я посветил чуть тёплым в кармане под одеждой фонариком на градусник, прибитый к углу вагончика. Беспристрастная красная полоска спирта показывала – 46! Страх снова неуютно сжал сердце и, понимая, что задерживаться нельзя, махнул Андрюхе, и он завалился в нарты на рыбу…

…Это сейчас на иностранных снегоходах всё предусмотрено. И ручки управления прогреваются, и из-под капота тёплый воздух бьёт в ноги, и даже сидушки у некоторых тёплые.

На нашем труженике «Буране» из всех таких удовольствий было только ветровое стекло, что само по себе играло важное, даже решающее, значение! Водитель, при наличии хороших меховых варежек для защиты рук на открытых ветру ручках управления, сам мог почти полностью спрятаться за высоким стеклом. Это была настолько серьёзная помощь в движении, что на снегоходе без стекла часто в мороз не выходили на лёд….

Четыре километра от базы до снимаемого мною дома промчались, как на крыльях. Пролёт забора в огороде был заранее убран, и мы подъехали прямо к дверям. Скинув незапертый замок, проскочили тёмный коридор и с радостным облегчением упали на пол в кухне.

Долго молчали. Тело в промёрзших одеждах неуютно и стыло ныло, в голове шумело от долгого рёва техники, но встать и раздеться у обоих не было ни желания, ни сил.

Наконец я поднялся и включил свет. На хозяйских ходиках было начало одиннадцатого.

– Мне показалось что мы там всю ночь проторчали, а время ещё детское… Хорошо, что одну проверили, на большее ума хватило не рыпаться. Могли бы вообще. – Я не стал договаривать, что бы могло случиться, было понятно обоим.

– «Буран» молодец. Ты когда заводил, я маму вспомнил и папу! Помогло! – Племянник, сидя на полу, тёр красное лицо рукавицей и растерянно улыбался…

…Вышла Лада в накинутой на плечи шубе.

– Потеряли тебя все. – Она привычно приклонила голову на грудь и грустно улыбнулась.

– Скучаешь?

– Скучаю. Но я же в конце концов никуда не ушёл! Мы здесь, и ничего уже не выбросишь. Будем жить?!

Она согласно улыбнулась:

– Люблю тебя!

– Я тоже, очень, вас!

* * *

Зима кажется долгой из-за коротких световых дней. Ещё это глухозимье, когда рыбы мало и добывать её достаточно трудно. Правильно, если зимняя рыбалка в эту пору – дополнительный доход, но работы в совхозе нет вообще, и мужики от вынужденного безделья маются, придумывая себе хоть какое-нибудь занятие. Иногда же словно «с цепи срываются» и пьют, подключая или вовлекая довольно большое количество «свободного» народа…

…В тот раз я почти без дела топтался в гараже, позвонил Ромка Салют. Уже долго возглавляя «никакую культуру» в деревне, он профессионально умел сплотить народ, когда приходило время!

– Киря, привет! Что-то мы