Браконьерщина - Игорь Александрович Кожухов

Народу всё больше и больше, в основном мужчины, хотя, возможно, идут по ранжиру: женщины и дети потом… И действительно, из-под высокого берега выскакивает ребёнок, лет шести-семи. Хорошо, что тепло, он только в трусиках, и кажется немного мёрзнет. Мальчишка выходит вперёд толпы, задрав голову смотрит на высокий крест голубыми глазами и удивлённо и восторженно спрашивая: «Если я буду таким высоким, я же не утону? Ведь нет же, папа?»

А вот мужик недовольный, гладит синюю, пережатую бичевой руку: какой крест на хер, на шмотки ребятишкам в школу денег набрать, а оне – кресты, таблички… Он теперь сильно хлещет по руке и, морщась, шевелит опухшими в воде пальцами…

Олежка Долев сидит на взгорке и отжимает носки, затем руками мнёт стылые пальцы ног, пытаясь запустить вставшую в них льдом кровь: – Дойду, сразу стаканяку водяры хлопну, с перцем. И ноги попарю. – Он стыло поднимается со льда и понимает, что нужно бежать, чтобы немного согреться. Но не может – босиком по острому, словно осколки стекла, льду бежать нестерпимо больно…

А Артём удивлённо трогает пятернёй затылок и чувствует, как под пальцами, словно мягкий хлеб, «дышит» череп…

…Я испуганно проснулся… Сердце, будто в бубен било в грудь, пытаясь шумом отогнать парализующий тело страх.

Лада, почувствовав моё волнение, провела лёгкой рукой по лицу, словно отгоняя от меня беду.

– Спи, спи, милый. И не бойся, мы с тобой!

В благодарность поцеловал её руку и оставил на груди. – Спасибо!

* * *

Страшная череда похорон сменилась тоскливой и неуютной чередой поминок, буквально не оставляя места в душе радости. Седьмого мая собрались в клубе у Ромки поминать Латка. Прошло сорок дней с его смерти, но, приходя на пирс спонтанно, обязательно хотелось спросить: где у нас сторож, в конце концов, опять кто-то из мотоцикла бензин слил?.. А сторожа, въедливого и юморного Лёхи Латка, нет, и он никогда больше не появится посидеть на своей лавочке с дымящей самокруткой в руке…

Сначала мы хотели собраться на пирсе, но неожиданный дождь, со звонкой, первой в году грозой загнал нас к Салюту. Странно, но буквально всем не хотелось пить горькую, вернее, напиваться… Посидев полчаса, вышли из клуба.

– Парни, ведь скоро 9 Мая, праздник Победы! – Ромка ловил рукой капли дождя. – А у нас памятник, гляньте, будто по нему шрапнелью били… Давай завтра немного около него марафет наведём, сирень ровно обрежем, подкрасим как-то. Старики всё равно же придут – наш это праздник, родной!

Назавтра мы с обеда собрались и, купив штукатурку и краску, до вечера облагораживали памятник воинам Великой Отечественной.

Увидев нас, к памятнику собралась почти вся деревня, и он, впервые за много лет, буквально с конца восьмидесятых, засверкал чистотой.

На радостном, правильном драйве решили назавтра все прийти на митинг, поздравить старых солдат, на счастье ещё живущих в деревне…

…Народу 9 Мая было довольно много! Вспотевший Салют метался от клуба к памятнику, таская ветеранам стулья. Мы присоединились, и скоро старики сидели у входа в чугунную ограду стелы.

Отряд маленьких школьников с красными флажками и шариками строгая учительница построила полукругом. Народ сразу разошёлся шире и дети на виду застеснялись, замолчав и онемев от волнующего ожидания.

Старые военные песни благородным фоном звучали, проникая в души, мы, не стесняясь, подпевали и разговаривали со знакомыми с детства, сначала мужиками и женщинами, теперь дедами и бабушками – ветеранами.

– Кого ждём, Салют? Давай начинай, двинь речь, потом мы по паре слов. – Макар убедительно рубил воздух своей знаменитой рукой.

На удивление, на праздник собралось очень много сельчан, включая всех наших жён, как давно уже не было!

Мои родители пришли с внуками, и батя гордо показывал на доске героев фамилии своего и материного отцов.

Наконец подъехала машина милиции с гудящими сигналами и сразу чёрная «Волга». Бедный Рома, заглушив музыку, по бумажке читал регалии прибывших начальников, словно это они, наши величайшие депутаты, сломали хребет Гитлеру и их имена сегодня нужно произносить по слогам.

От машин оторвались двое: толстомордый, брюхатый мужик в роскошном немецком костюме, и форсистая яркогубая женщина с взлохмаченными волосами, в лёгкой норковой шубке и туфлях на высоких, неудобных по нашему «бездорожью» каблуках…

Сначала он, потом она заученно рассказали, что если бы не «дорогие ветераны», был бы в нашей деревне не клуб и школа, не больница и магазин, а какой-нибудь немецкий гаштет, а сами бы мы не радовались сейчас празднику, но работали в полях на толстого бюргера…

– А вы? – раздалось из толпы.

– Что, простите, мы? – Похожая лицом на детскую игрушечную лошадку, женщина-депутат напряглась.

Голос упрямо уточнил:

– Вы бы где были, когда мы работали?

– Я не об этом сейчас, как не стыдно в такой день. – Она затопотала каблучками и покраснела лицом.

Салют, чтобы исправить положение, что-то прокричал учительнице, и дети по очереди, неслышно для людей прочли несколько стихов и в финале, по взмаху её руки, отпустили поредевшие в ходе митинга вполовину шары. Потом огромный молодой парень притащил от машины картонный ящик, и депутаты по листку (толстый читал, лошадка, скалясь, раздавала) совали ветеранам красные кружки с жёлтой надписью «С праздником!» и красные же ломаные гвоздики.

Бабе Вале Елисовой сунули две кружки, и на вопрос: «Зачем мне столько?» – депутат-лошадка убеждала: «У вас две фамилии, значит, две награды!»

– Наверное, деду, – догадалась баба Валя, – так он в феврале скончался, – и тянула кружку обратно.

Депутат возмущённо шипела: «Возьмите на память, что вам память не нужна, что ли, совсем уже…»

Бабе Василине Кутьевой, вдове гвардейского полковника, бравшего Берлин, не досталось цветочка – депутатша, быстро сориентировавшись, выхватила один у бабы Вали, сунула его бабе Василине.

Через пять минут всё закончилось, и власть, проскочив до машин, умчалась дальше, убеждать старых героев в величии их же подвига!

Старики, встав со стульев, тихо посмеивались, закуривая и звеня натёртыми до блеска вчера о валенок с «пастагоем» медалями, бабки растеряно шептались, не зная куда девать подарки. Баба Валя тихонько плакала, капая совсем уже горькие слёзы в две подаренные ей, словно в насмешку, «на память» ёмкости.

Тут Салют, как было предусмотрено и приготовлено нами вчера, пригласил народ в клуб, где ждали простые праздничные столы.

А вот здесь, действительно, было хорошо! Мы выпили «фронтовые сто», по-русски помянув погибших, почтив память всех и каждого в отдельности. Мы послушали воспоминания солдат войны, ещё раз окунулись в те страх и боль, в то несомненное геройство нашего народа.

Потом мы вместе пели песни под гармошку и танцевали душевные военные вальсы! Это был настоящий праздник героев и праздник памяти!

Вечером «всем миром» прошлись по деревне, провожая помолодевших ветеранов по домам, и ещё раз им поклонились!

* * *

Батя заболел вдруг, и первой об этом сказала мне мать:

– По ночи целой скулит, причём во сне… Как проснётся, чую терпит, зубами скрипит втихушку, чтобы не услышали. А я-то знаю его лучше чем себя, пятьдесят с лишним лет на него смотрю, его телом греюсь!

Я долго с ним разговаривал и наконец уговорил лечь на «профилактику» в больницу, где работал хороший знакомый.

Уже через три дня Димка мне позвонил, совершенно расстроенный, словно пытаясь смягчить вердикт.

– У него почки не работают, Кирилл. Вернее, одна совсем, вторая – еле-еле… Это же