Рецепты любви и убийства - Салли Эндрю

Джесси кивнула мне, и мы встали и вошли в дом. На кухне царил беспорядок: посуда не вымыта, на объедки со столов накинулись полчища муравьев. Грейс, наверное, уже съехала. Интересно, как прошли похороны Лоуренса? Она так и осталась в Кейптауне?

Свет проникал через раздвижные окна, освещая металлическую раковину и деревянный кухонный стол. Порошок для снятия отпечатков пальцев вытерли, но на столе было полно свежих крошек и типичной для Кару пыли. Было странно видеть это место при свете дня, беспорядок, конечно, но все нормально, ни убийц, ни мертвецов. Дом даже казался немного больше: кухня открытой планировки и гостиная с диваном, на котором умерла Мартина, кладовая с дверью, изрешеченной пулями. Я заглянула в кладовую: джем и муку убрали, банки и кулинарные книги на полках вытерли и аккуратно разложили. Я коснулась корешка книги «Готовь с удовольствием», и мне стало грустно: эту кулинарную книгу Мартина больше никогда не прочитает. Осколки в гостиной подмели. Свадебная фотография Мартины и Дирка стояла в рамке на маленьком столике, но без стекла.

Мы зашли в кабинет. На столе и полу валялись бумаги. На полу лежали книги с открытыми страницами.

– Что здесь произошло? – спросила Джесси. – Когда мы уходили, ничего такого не было.

– У убийцы было время все так перевернуть? – спросила я. – Полиция могла бы все убрать. Или Дирк.

– Может, это Дирк все и разбросал. Да, прибраться можно, – сказала она. – Раз полиция свои дела уже сделала.

Джесси разобрала бумаги и сложила их в шкафчик Мартины, а я подняла книги и поставила на полку. Каждую встряхивала – вдруг внутри что-то вложено? Глупо, конечно, но я еще надеялась найти письма из нашей газеты, которые она наверняка прятала от мужа. Но в книгах ничего не было. Наконец, на пол вылетела газетная вырезка. Но это был рецепт приготовления страусятины. Я прочитала его – вдруг понадобится моему страусиному фермеру? Рецепт был похож на томатное рагу, только предлагалось добавить побольше кориандра. Разумно – кориандр делает мясо страуса намного пикантнее.

Мы рылись в книгах и бумагах, а они знай себе распевали на веранде:

А песня горлицы мне в душу проникает,

Мне песня горлицы покоя не дает.

Анна вдруг заговорила, прервав пение:

– Ты негодяй, Дирк, сам знаешь. Жаль, что я тебя не убила.

– Знаю.

– Зачем ты колотил Мартину?

– На меня находит, – признал он. – Иногда хочется покомандовать… Не знаю почему.

– Тебе помощь нужна.

– Кто мне поможет? Ты, что ли?

– Не я, не хватало мне тебя нянчить. Эй, рыбка-сестричка, снова проливаешь. Давай подержу. Нет, милый, тебе надо к психологу, ходить в группу таких же придурков, как ты.

– Где она, эта группа?

– Поищи. Врача своего спроси, полазь по гребаным соцсетям… Поверить не могу, что ты грохнул этих уток.

– Представляешь, я думал, что стреляю во врага. Как в армии. Думал, это террористы прячутся в камышах.

– Господи. Лечись, или я тебя пришью, за Мартину.

Они помолчали. Я слышала, как в листьях эвкалипта шелестит ветер.

– Я скучаю по ней, – сказал Дирк.

– А я-то как скучаю.

Он снова запел:

А песня горлицы мне в душу проникает,

Мне песня горлицы покоя не дает…

Джесси покачала головой и сказала:

– Интересно, такие мерзавцы, как он, – они вообще исправиться могут? – Она указала на картотеку перед собой: – Ну, здесь, похоже, все на месте.

– Ничего не пропало? – спросила я. – С прошлого раза.

– Насколько могу судить, нет, – ответила она. – В ее финансовых бумагах кто-то рылся.

– А мое письмо не попадалось? – спросила я.

– Нет. Есть вырезка из газеты о фрекерах, в прошлый раз я ее не заметила.

Послышалось медленное приближающееся постукивание. Анна толкала свою инвалидную коляску, врезаясь то в одну стену коридора, то в другую, продвигаясь к туалету. И напевала песню про горлицу. На обратном пути она заглянула к нам.

– Мы просто прибираемся, – сказала Джесси, закрывая картотеку.

– Какой смысл, – сказала Анна. – Все снова будет вверх тормашками. Он говорит, что это ее призрак, но я в это не верю. Я сама убрала всю кухню, а он все снова перевернул, своими глазами видела.

С веранды донесся лягушачий голос Дирка, он звучал в полном одиночестве:

А песня горлицы мне в душу проникает,

Мне песня горлицы покоя не дает…

Глаза Анны затуманились, она подкатилась к нему, и они запели хором:

А песня грустная меня не отпускает,

А песня грустная меня не отпускает.

Глава семьдесят первая

Я подвезла Джесси в редакцию, забрала фарш из холодильника и направилась домой, банка с сухариками для перекуса лежала рядом на сиденье. Небо затянули серые облака, но жара не спадала. Вершину Тауэрберга освещало вечернее солнце, остальную часть горы накрыла тень. Я обдумывала, как приготовлю на ужин спагетти болоньезе.

Возможно, мысли о болоньезе так меня отвлекли, что я едва не наехала на сидевших на дороге ворон. Две из них клевали что-то плоское и красное. Я дернулась, ударила по тормозам, машина вильнула, но мне удалось удержать руль. Я съехала на обочину, перевести дух.

Посмотрела в зеркальце заднего вида. Вороны танцевали вокруг чего-то, раздирая на части.

– Пойду посмотрю, оно уже умерло или еще нет, – сказала я коробке с сухариками. – Уберу с дороги.

Я развернулась и поехала назад, снова остановилась на обочине и пошла к воронам, терзавшим жертву.

– Кыш!

Но вороны только посмотрели на меня черными блестящими глазами.

Я топнула, еще раз попробовала их шугануть, но они продолжили трапезу из свежего мяса.

На обочине я подобрала палку с камнем.

– Футсек! – крикнула я и швырнула в них камень.

Они на пару шагов отскочили, оставив тело лежать на асфальте. Кругом кровь. Но по ушам, длинным и пушистым, я сразу поняла, кто это.

Палкой я отпихнула мертвого зайца к краю дороги, к основанию колючего кустарника. Тут же росли ярко-желтые кусты Кару, я сорвала несколько цветков и бросила их на тельце.

– Это был заяц, – сообщила я сухарикам, садясь в машину. – Абсолютно мертвый. Я с ним попрощалась.

Вернувшись, я увидела фургон Канемайера. Банку с дорожными сухариками я оставила в машине и прошла по дорожке к дому – он сидел на ступеньках и потягивал кофе. Видимо, я приехала позже, чем ожидала. Я улыбнулась ему, хотя волосы прилипли ко лбу,