Септет расстроенных душ - Кэсси Крауз

было больно на протяжении последних нескольких лет. Быть может, в самое последнее мгновение боль оставила ее в покое… страшный зверь, довольный своей работой, упаковал чемодан и навсегда оставил сраженное им ослабевшее тело. И тогда… Софи просто перестала дышать.

Я плохо помню последние два дня, когда шла подготовка к похоронам. Еще недавно бурлящий красками и жизнью Джинбери обернулся в черную траурную вуаль. Дороти и Сьюзен закрылись вдвоем в своей скорби по лучшей подруге. Вэйлон и Росс, выросшие вместе с Софи и девушками, с парализованными горем лицами привезли из Плимута гроб.

Я не была им нужна. И я это прекрасно понимала. Но моя душа тоже рвалась на части. Рвалась не только из-за Софи. Вэй. Это была его вторая потеря. Он ушел в себя так глубоко, что обесцветились даже глаза. Живое изваяние практически окаменело.

Я знала Софи меньше месяца, но этого короткого времени ей хватило, чтобы моя жизнь с головы снова встала на ноги, чтобы я успокоилась и излечилась от Дерека. Она, как и Элси, была падающей звездой, ослепительной, прекрасной, исполняющей мечты. Стремительно пронеслась через весь небосвод яркой вспышкой и канула в небытие.

Весь Джинбери собирается на похороны Софи. Все в черном. У каждого в петличке или у ворота платья – цветок имбиря, их символ. Мягкое, нежное солнышко ластится в желтеющей траве и провожает траурную процессию. Я чувствую себя лишней, но не могу не проводить Софи в ее последний путь.

Гроб несут Гарри Томас, Росс, Лукас и Вэйлон. Снова. Эта ноша ложится на его плечи с пугающей частотой. Мать Софи идет под руку со Сьюзен, у которой от слез распухло и покраснело лицо. Свою тугую косу с черной лентой она использует вместо платка. Дороти плетется чуть ли не в самом конце процессии с совершенно сухими глазами и каким-то отрешенным взглядом. На белом щекастом лице алеют только искусанные губы.

Мэгги Уилкинз в черном твидовом костюме и шляпке с черной вуалью поддерживает под руку старуху Клайв в не по размеру огромном платье, что сидит на ней колоколом. За ними ковыляют Вивальди с черным бантом и Рокки. Это животные. Собака и кот. Но боли в них не меньше, чем в людях. Они все понимают. Берта Томас в черной атласной косынке идет рядом со мной. У нее на руках – обещанный Софи щенок в моем ошейнике, завернутый в темное одеяло.

Я смотрю на весь этот скорбящий мирок, и понимаю, что это и есть настоящая боль. Все остальное можно исправить.

По моим щекам катятся крупные слезы и падают на цветок имбиря, приколотый к вороту свитера. Я плачу за них обеих: Софи и Элси, двух девушек-вспышек, оставивших в моей жизни след, который никогда не исчезнет.

Когда гроб Софи опускается в землю, Вэй находит меня и бесшумно становится позади. Сьюзен, Росс и Дороти притягиваются к нему, словно магниты. Не могу подобрать слов, чтобы описать выражения их лиц. Внутри каждого будто выключили свет, задернули шторы и заколотили окна. Они держатся друг за друга, словно боятся, что костлявая еще здесь, стоит, закинув косу себе на плечо и думает, кого бы еще забрать с собой в «никогда».

Один за другим джинберийцы бросают на гроб горсти земли и медленными тенями движутся к выходу со своего маленького кладбища, расположенного на опушке рощи. Листва с деревьев уже образует уютный разноцветный покров, который будет согревать навсегда ушедших.

Заплаканными глазами я скольжу по надгробиям с неизвестными именами, когда ноги вдруг сами пригвождают меня к месту. На одной из каменных плит замечаю выбитый цветок. О, я узнаю его даже спустя десятки лет. Это бутон гвоздики, в точности такой же, как на надгробии Элси. Взгляд прыгает дальше и снова фиксирует этот цветок. И снова. И снова! Моя голова дергается из стороны в сторону, от могилы к могиле, и везде, у каждого имени усопшего джинберийца красуется каменная гвоздика. Вспоминаю, как в Лондоне Софи прислонила к каменной плите Элси цветок имбиря…

– Господи… какого черта?! – вырывается у меня.

– Не самое удачное сочетание слов в одном предложении! – строго замечает проходящая мимо Мэгги.

– Вы видите?! Гвоздики! Они повсюду! Точно такие же! – я почти ору на несчастную старушку, нервно озираясь по сторонам. Вэйлон уже спешит ко мне, Сьюзен, Дороти и Росс замирают на месте.

– Дорогуша, при чем здесь гвоздики? Это же имбирь! – озадаченно говорит Мэгги.

– Имбирь вас не спасет! Он не спас ни одну из них! – добавляет старуха Клайв и, зыркнув на меня своими водянистыми глазками, устремляется дальше.

– Имбирь… – эхом отзываюсь я, переводя взгляд с цветка на своей груди к цветку на чужой могиле. – Господи…

Дороти нервно косится в сторону Росса. Сьюзен широко раскрывает заплаканные глаза.

– Бекки? – шепотом зовет меня Вэй.

– И когда, черт возьми, вы собирались рассказать мне, что Элси была родом из Джинбери?!

Никто мне не отвечает. Дороти, Сьюзен и Росс нервно переглядываются между собой, а потом все трое растерянно уставляются мне за спину. Они смотрят на Вэйлона.

– Ну конечно! – истерично вскрикиваю я. – Кто же еще!

Вэй устало потирает глаза, его рука тянется было ко мне, но почему-то зависает в воздухе. Он не знает, что сказать. За него это делает Сьюзен:

– Элси провела с нами в Джинбери большую часть детства. Но после одного происшествия родители перестали отпускать ее к нам. Мы не виделись с ней больше десяти лет, пока она не…

Дороти со всей силы пихает подругу в бок. Наградив ту многозначительным убийственным взглядом, она берет под руку Росса и продолжает путь по дорожке к выходу с кладбища. Сьюзен бросает мне короткую виноватую улыбку и следует за ними. Мы остаемся с Вэем один на один.

– Что случилось через десять лет?

– Она умерла, – тихо отзывается Вэйлон и, наконец, обнимает. Но впервые за все годы нашего знакомства его объятия не приносят мне облегчения. Я почти физически ощущаю колючий обруч вранья, который сковывает Вэя по рукам и ногам. Но я ничего ему не говорю.

И продолжаю хранить молчание еще несколько дней.

Кони бегают по кругу. Так и табун мыслей в моей голове носится по эллипсу вокруг главного: здесь живет женщина, которая знает, что случилось той ночью на мосту. У нее есть доказательства. Да, слова Лотти больше не кажутся мне бредом. И первая, к кому я иду, – это Берта Томас. Я точно знаю, что нужно спросить.

– Нет, своих детей у меня нет. – Говорит она, локтем разминая тугое