Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

– Но…

Договорить не успеваю. Одно движение – я его даже не замечаю, – и пыльный подвал расплывается перед глазами. Медленно, один за другим Аманда дергает ногти щипцами. Улыбается, будто от всей души наслаждается происходящим, и смотрит мне в глаза.

Понятия не имею, кричу ли я. Глотку дерет от боли, я слышу какие-то хрипы, но уже не могу сказать, принадлежат они мне или это всего лишь голос дочери. Почему я не отключаюсь? Чем она меня накачала?

– Хватит… – едва слышно стону я. – Ты ведь можешь получить все, чего хочешь, Аманда… Деньги, влияние…

Нужны ли чудовищам деньги и влияние? Я не понимаю. Сознание ускользает, картина перед глазами плывет все сильнее: замечаю испачканные в крови щипцы и черные перчатки, в одно мгновение вижу несколько ногтей. Окровавленные, кое-где вырванные вместе с мясом, они сиротливо валяются на грязном полу.

Меня рвет.

– Ты отвратителен, отец. – Аманда брезгливо пинает меня носком ботинка. – Изволь держать все это при себе. К тому же…

Не знаю, какой это по счету ноготь. У меня нет сил взглянуть на свои же руки: я боюсь опустить взгляд и заметить изуродованные обрубки. Чем я заслужил все это?

Перед глазами темнеет.

– Ты со своей философией так жалок. – Аманда дает мне пощечину, не позволяет провалиться в забытье. – Не все в этой жизни можно купить. Но мне так нравится, когда ты молишь о пощаде. Попробуй еще раз, м?

Я готов поддаться, послушаться и исполнить практически любой приказ, но еще на один раз меня не хватает. От накатившего страха, от испытанного ужаса и нестерпимой боли я все-таки теряю сознание.

Не верю, что моя – моя! – жизнь может так легко оборваться.

Лоуренс

12/2018

Now my desire’s not enough

I’m getting higher, burning up

You’re like a fire I’m dying to touch

A fatal crush

Night Club – Fatal Crush

В комнату девчонка влетает ураганом: сверкает горящими серыми глазами и на ходу скидывает испачканную в крови толстовку. Терпеть не могу, когда она пренебрегает манерами. Годами я учил ее оставаться спокойной, отдавать представлению все эмоции и душу, но она до сих пор не может держать себя в руках.

Я недовольно цокаю языком, наблюдая за тем, как вслед за толстовкой она стягивает потрепанные брюки и откидывает в сторону тяжелые грязные ботинки. Остается в одном только коротком красном платье и, не надевая туфли, шагает в мою сторону.

Сейчас девчонка напоминает не столько творца, сколько дикое животное, наконец дорвавшееся до желанной добычи. О, я слышал, как она говорила с Рейнардом, слышал его крики и жалкие потуги оправдаться, как-то спасти свою жизнь. Во многом он напоминал моего отца – такие холсты просто отвратительны, зачастую в их глазах искра не проскакивает даже перед смертью. Я обхожу их стороной и никогда не пытаюсь распустить на их груди цветы. Уверен, у подобных существ попросту нет души, а значит, ничего прекрасного из них никогда не получится.

– И как ты себя чувствуешь, дорогая? – с усмешкой спрашиваю я, хотя и так знаю ответ. У нее на лице написано, что она счастлива: глаза горят от удовольствия и пожирающего ее изнутри возбуждения, руки мелко подрагивают, а от волос до сих пор пахнет кровью.

Кое-где они покрыты неприглядными красными пятнами. Разве я не учил тебя действовать изящно? Я разочарованно поджимаю губы.

– Заткнись, Мастер, просто заткнись, – едва заметно качает головой она и буквально запрыгивает ко мне на колени, чтобы в следующее мгновение впиться в губы поцелуем. Несдержанным, грубым и глубоким.

Ее маленькая привычка указывать мне такая забавная. Она делает это так уверенно, с таким апломбом, словно я когда-то к ней прислушивался. Проступившую на моих губах ухмылку девчонка наверняка чувствует и сквозь поцелуй.

Я тяну ее за волосы назад и заставляю отстраниться, даже не задумываясь, что ей может быть больно. Мы оба не против боли. А вот недовольство читается легко: она сразу же тянется обратно и хмурит брови. Еще немного, и начнет сыпать ругательствами. Я знаю ее наизусть, как любую из симфоний Бетховена, одну из которых сегодня успел сыграть не меньше четырех раз, создавая идеальный фон для последних мгновений жизни Рейнарда Гласса.

Тот едва ли это заслужил.

– Сколько раз я просил тебя научиться терпению. – Я заглядываю в ее глаза, с трудом сдерживая довольную улыбку. Несмотря на плещущееся в них возмущение, я вряд ли сумею увидеть в чьих-то еще глазах столько ничем не прикрытого восторга. И сам начинаю дышать чаще, глядя на нее. Но я, к счастью, научился терпению много лет назад. – И что ты делаешь вместо этого? Набрасываешься на меня, едва покончив со своим отцом.

– Не хочу терпеть. – Пытаясь вырваться из моей хватки, она делает себе больно. – Я хочу тебя, Мастер, прямо сейчас. И ты меня не остановишь.

– Да что ты говоришь, дорогая? – Я опускаю руку чуть ниже и тяну девчонку назад за ошейник. Она почти задыхается, когда тот перетягивает ей шею. – Ты сама остановишься, если я захочу.

Она хватает ртом воздух, хрипит, но не сдается. Иногда мне даже по душе ее упрямство: мы оба прекрасно знаем, что она не станет со мной спорить. Стоит произнести всего пару слов, отдать один короткий приказ, и она сделает все, о чем я попрошу. Противоречивый и взбалмошный характер как нельзя лучше подходит к ее восхитительным глазам.

Уверен, что чуть больше покладистости, чуть меньше противоречий, и из нее уже не вышло бы такого идеального инструмента. Все в ее жизни вело к этой точке – от нашей короткой встречи до вспыхнувшей на фоне травмы любви. Тяжелой, болезненной, удушающей.

В отличие от девчонки, я-то прекрасно понимаю, что испытывает она именно любовь. Я сам ее к этому привел.

Когда хватка слабеет, моя дорогая смотрит на меня волком. Дышит часто и прерывисто, а спустя мгновение вновь подается вперед, чтобы поцеловать. И на этот раз я целую ее в ответ. До крови кусаю губы, задеваю языком небо и крепко удерживаю тонкую цепь ошейника.

Девчонка подчиняется.

– Ты такой восхитительный урод, Мастер. – В ее голосе звучит восторженное придыхание, когда она произносит эти слова и облизывает окровавленные губы. Ерзает у меня на коленях, касается губами шеи, оставляя на коже влажные следы от частых поцелуев. Короткое платье задирается неприлично высоко. –