Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

это место подходит куда сильнее. Так я представляю себе ее внутренний мир каждый раз, когда она открывает рот или вытворяет нечто из ряда вон выходящее. Внутренний мир того, кто выбирает ежемесячные визиты в тюрьму вместо нормальной жизни. Того, кто не выбрасывает травматическое событие из головы, а год за годом окружает себя отвратительными цветами. Того, кто не может простить мир за свои же ошибки.

Скопившаяся под ладонями черная лужа приходит в движение, склизкими тугими щупальцами опутывает мои ладони и тянется выше. Не дает двигаться, сковывает и пробирается глубже. Чернота закрывает мне глаза, забивается в рот. Запах вокруг стоит тошнотворный – смесь сладковатого аромата лилий, металлического и соленого запаха крови и навязчивого, густого смрада морга. Сочетание не из приятных.

Когда мне снова становится нечем дышать, я наконец вспоминаю. Мы с Амандой встретились в неприметном парке на окраине города: она поразительно легко отказалась от семейного имени, довольно улыбалась и постоянно перебирала в руках прикрепленную к украшению на шее цепочку. Меня подташнивало от внешнего вида дочери, от ее новых привычек и блестящих – наверняка от какой-нибудь дряни – глаз, но тогда я был уверен, что это наша последняя встреча.

Но как я оказался здесь?

Точно. Вместо подписанных бумаг я получил болезненный удар в висок. А еще помню короткое, словно укус комара, прикосновение к шее – в тот момент тело тоже прошибла жгучая боль, уже совсем не такая, как от удара.

Никакого «здесь» не существует.

Я пытаюсь открыть глаза, но мышцы слушаются с трудом, каждое, даже короткое, движение отдается болью едва ли не во всем теле, а веки будто налились свинцом. Здесь пахнет лилиями, кровью и аптечными препаратами.

Под высокими сводами потолка заметны толстые провода, кабели, обломки старых конструкций и скопившаяся за долгие годы пыль. Освещение тусклое. Повернув голову в сторону, я понимаю, что создано оно всего лишь несколькими настольными лампами, установленными на верхние полки металлических шкафов. Присмотревшись внимательнее, замечаю, что шкафы заполнены не только ярко-красными цветами ликорисов, но и медицинскими инструментами. На одной из полок, прямо под лампой, стоит крупная стеклянная банка с…

На этот раз меня тошнит по-настоящему. Нет никакой черной жижи – меня выворачивает желчью. В банке на железной полке плавает изуродованное и забальзамированное человеческое сердце.

Впервые за долгую жизнь я оказался в подобной ситуации. Не знаю, где нахожусь и как сюда попал: в голове туман, и соображать выходит с трудом, мне будто вкололи лошадиную дозу седативных, а руки крепко связаны грубой веревкой в районе запястий. В этом помещении всего одна дверь – из-за нее слышится приглушенная фортепианная музыка, – и сбежать наверняка не получится.

Стоило бы позвонить в полицию или хотя бы Джерарду, вот только телефона нет. Чувствовала ли Эвелин то же самое, когда попала в лапы Лоуренса Роудса? Эта мысль возникает в голове сама по себе. Кажется, я попался в ту же ловушку.

«Полиция несколько лет пытается отследить подражателя знаменитого серийного убийцы, но пока безуспешно. Расследованию неизвестно, по какому принципу преступник выбирает жертв, но способ убийства остается неизменным: грудные клетки жертв вскрыты, внутренние органы изуродованы до неузнаваемости. Иногда на месте преступления находят цветы паучьей лилии». – Когда-то, листая новостную ленту от скуки, я наткнулся на это интервью. В тот момент и не понял даже, кому и для чего могло понадобиться подражать погибшему убийце. Это казалось глупым.

Дрожь волнами расходится по телу. Нет, я не мог попасть в руки преступника. Уж точно не я, и уж точно не к какому-то сумасшедшему. Всю сознательную жизнь я посвятил тому, чтобы стать идеальным – встать выше обычных людей, сколотить безупречную репутацию, откреститься от всего, что могло бы отбросить на меня тень. Чем я мог заинтересовать преступника? Я же не слабая характером Эвелин, которая наверняка просто отправилась за дочерью в тот день, и уж тем более не с детства поддающаяся медленно тлеющему безумию Аманда. Я нормальный человек. Я особенный.

С такими, как я, не происходит подобных казусов.

Паника накрывает с головой. Хотя конечности слушаются с трудом, я брожу по явно подвальному помещению, пытаясь освободить руки, и несколько раз останавливаюсь около единственной двери. Музыки оттуда больше не слышно, зато можно различить шаги: звонкие, словно кто-то ходит на каблуках, и глухие, тяжелые. В голове проскальзывает безумная идея: ворваться туда и сбить преступников – или все-таки преступника? – с толку, застать врасплох и попытаться бежать. Но куда? Понятия не имею, найду ли я выход за этой металлической дверью.

В душе селится отчаяние.

Но я же достаточно богат, чтобы просто откупиться. У меня получится: все в этом мире можно купить, в том числе и собственную жизнь. А если денег не хватит, то я обладаю должным влиянием, чтобы обеспечить похитившей меня твари не только безбедную, но и спокойную жизнь.

Деньги решают все. Я почти успокаиваюсь, пусть это и напускное, и прислоняюсь спиной к ближайшей пыльной стене, когда дверь наконец открывается.

– И как тебе в студии, отец? – Аманда широко улыбается. В ее глазах нет и тени страха или беспокойства.

Сейчас она очень напоминает саму себя лет в семнадцать: всему виной длинная мешковатая толстовка и видавшие виды джинсы, заправленные в тяжелые ботинки. Одна лишь улыбка кричит, что Аманда тогда и Аманда сейчас – совершенно разные люди.

Удивительно, как я не замечал этого раньше. Но если это всего лишь дочь, то бояться нечего. Она ни на что не способна, даже если и связана со всеми этими убийствами. За ними должен стоять Хемлок – впрочем, теперь-то я понимаю: правильнее называть его Роудс.

Сама мысль о том, что Аманда бросилась в объятия убийцы матери и превратилась в его подстилку, вызывает отвращение. Я презрительно кривлю губы. Сумасшедшая извращенная девка.

– Что ты здесь делаешь, Аманда? – Голос звучит строго, словно я собираюсь отчитать ее за дурное поведение. Пожалуй, это последняя попытка найти в ней что-то хорошее. Может быть, я все-таки ошибся.

– Ты не можешь быть таким идиотом. – Она вышагивает вокруг, постукивая подошвами ботинок по каменному полу. В ее ладонях блестит нож. – Уверена, что ты все понимаешь. Это студия, я здесь творю. И сегодня холстом должен стать ты. Тебе нравится идея?

От ее смеха мороз по коже. Самозабвенный, громкий и эхом отражающийся от стен и потолка, он почти оглушает. Надежда, что еще теплилась где-то глубоко в душе, угасает окончательно. Моя дочь безнадежна.

Нет. Это чудовище – монстр – не может быть