Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

Он будет недоволен. Сверкнет жуткими карими глазами и потянет за цепь, а потом опять напомнит мне, как приятно на самом деле висеть на крюках. В прошлые разы я чуть не сошла с ума от боли и удовольствия. Я отгоняю всплывающие в голове образы, когда тянусь за лежащей под столом коробкой с не так давно купленной пиротехникой. Сейчас мне вовсе не до навязчивых эротических фантазий.

Но Мастер так хорош в гневе… Приходится залепить пощечину самой себе, лишь бы перестать об этом думать. Боль отрезвляет. Почти.

– Тебе это с рук не сойдет. – Охрипший после криков Адам наконец смотрит на меня: злобно, презрительно, с нотками отвращения. Похожий взгляд время от времени бросал на меня отец. – Ты вообще соображаешь, что делаешь?! Я тебе не дружок твой ненормальный и не подопытный кролик! Полиции интересно будет узнать, чем ты тут занимаешься.

– Вы холст, мистер детектив, – со спокойной улыбкой отвечаю я. Достаю из коробки несколько небольших петард и сразу понимаю, что их будет недостаточно. Наверняка выйдет грязно и некрасиво. – Я хочу посмотреть, какая картина из вас получится.

Велик соблазн отклониться от плана и действовать по накатанной – срезать остатки кожи, отодвинуть мышцы, пропилить кости и извлечь сердце, – но сдаваться так быстро не хочется. На соседнем столе лежат едва-едва распустившиеся лилии, интересно, смогу ли я вплести их в сегодняшнее представление?

Один неверный шаг, и грудная клетка превратится в неприглядное месиво, жутко некрасивое и не несущее в себе никакой ценности. Меня разочаровывают собственные идеи.

Или они все-таки не мои? Впервые взрыв устроил Мастер. Ярко, красиво и далеко не для одного человека. Получится ли у меня хоть когда-нибудь достичь его уровня? Вряд ли.

– Ты в своем уме? А фотография и та птица с цветами, что чуть не залетела ко мне в окно, – тоже твоих рук дело?

Птица. В сознании всплывает вовсе не пойманный сегодня ворон, а иллюстрация в одной из прочитанных когда-то книг. «Всемирная история пыток» увлекала не жестокостью, а запечатленными на страницах глазами жертв: большую часть из них написали художники, но им все-таки удалось передать всю красоту, которую скрывают в себе люди до последних мгновений жизни.

Самая жуткая птица – это кровавый орел.

Я игнорирую детектива, оставляю его наедине с несколькими глубокими порезами и бросаюсь обратно к синтезатору. Копаюсь на полке неподалеку и вновь смешиваю препарат. В новой идее есть некий символизм.

Мастер работает с внешней стороной грудной клетки и превращает сердца людей в удивительные цветы. Я же могу поработать со стороной обратной и подарить детективу крылья.

Предвкушение уже бьется в груди подобно нетерпеливой птице. До чего чудесное сравнение, учитывая обстоятельства.

– Приятно было познакомиться, мистер детектив, – произношу я на выдохе. – Спокойной ночи.

Перевернуть взрослого мужчину и вновь закрепить все ремни оказалось вовсе не так сложно, как дождаться действия препарата. Поглощенная идеей, я не могу найти себе места, пока наконец не дорываюсь до холста. И теперь-то я точно знаю, что буду на нем писать.

Никогда в жизни не работала с такой аккуратностью. Я нежно касаюсь кожи над лопатками и веду скальпель вниз: очерчиваю контур, проникаю глубже. Руки трясутся от возбуждения, подрагивают губы. Страшно подумать, что будет, если у меня все-таки получится.

Светлые сухожилия выглядывают из-под раскуроченных тканей – с ними работать сложнее всего. Они не поддаются, не ложатся под скальпель как следует и вынуждают браться за пилу раньше времени. Мышцы, сухожилия, стекающая по столу и пачкающая туфли кровь – все это мелочи по сравнению с ребрами. Кожа раскрывается, словно лепестки замысловатого цветка, и под пальцами я ощущаю плотность и жесткость человеческих костей даже сквозь перчатки.

От удовольствия я закусываю нижнюю губу.

С потолка мелкими каплями срывается вода: кажется, на улице сейчас сильный ливень. Распиливая кости одну за другой, я об этом даже не задумываюсь. Пусть себе льет, у меня еще куча работы. Движения тяжелые, осторожные: я так боюсь ошибиться и испортить свою первую сольную программу. У меня нет на это права.

Красные от крови, но все равно выделяющиеся на фоне изуродованной спины ребра выглядывают из-под филигранно разрезанной плоти. Скальпелем я поддеваю кожу и пробую снять. Та поддается.

Раздвинуть ребра так, как это описывалось в книге, не выходит. Картина на спине мистера детектива напоминает вовсе не крылья, а скорее шкатулку. Шкатулку для настоящего цветка, сделать который сегодня я себе не позволю. Но у меня есть идея получше. Я тянусь за лилиями и завожу их между ребер. Алые лепестки цветов блестят от крови.

Сердце мистера детектива до сих пор бьется. Редко, на грани, но бьется – я чувствую его движение, когда поправляю одну из ярко-красных лилий меж костей. Улыбка проступает на губах сама собой. Он живучий. Жаль, что картина из него вышла такая топорная и уродливая.

Глядя на мистера детектива со стороны, смешивая очередную порцию препарата, я обещаю стать лучше. Найти себя или позволить себе окончательно раствориться в Мастере.

Что еще может кисть, кроме как подчиниться воле художника?

Рейнард Гласс

07/2018

You’re like a dark cloud,

That follows me around.

Like a virus with no cure

Get Scared – Whore

Если у кого и есть опыт общения с по-настоящему трудными детьми, так это у меня. С самого детства, несмотря на заверения жены, я замечал в дочери странности. В то время как остальные дети играли друг с другом или смотрели мультики, Аманда часами сидела во дворе и всматривалась в одну точку – так, словно видела нечто, заметное лишь ей одной. Когда ее сверстники общались и познавали мир в начальной школе, Аманда пропускала большую часть слов учителей мимо ушей и говорила сама с собой. Несколько раз ее отправляли к школьному психологу, а иногда даже звонили мне – рассказать, что с дочерью нужно много работать, и если ситуация усугубится, то и отвести ее к психотерапевту.

И ситуация усугубилась так сильно, что в один момент мне захотелось выставить ее вон из дома. В четырнадцать Аманда стала похожа на бледное привидение: молчала большую часть времени, изредка что-то бормотала под нос и пыталась общаться со мной. Что я мог сказать этому ребенку? Мне противно было даже смотреть в ее тусклые безжизненные глаза: изо дня в день они напоминали о худшем. О много