Невеста была в черном. Черный занавес - Корнелл Вулрич

Поначалу Таунсенд не собирался отклоняться от графика. Что для него значил пожар или любое другое вмешательство извне, которое не имело прямого отношения к его целеустремленному трансу? Но затем, поскольку сама пустота простирающейся впереди улицы лишала его продвижение малейшего смысла – по крайней мере, на какое-то время, – он повернулся и медленно последовал за арьергардом. Но уже машинальным, неторопливым шагом.

В некотором отдалении, примерно в двух кварталах вверх по Уотт-стрит, вился голубовато-серый дымок. Туда нельзя было подойти ближе, чем на квартал. Поток людей с Тиллари-стрит и прочих окрестных улиц, очевидно, сдерживаемый канатами у места происшествия, собрался плотной людской массой, растянувшейся поперек улицы от края до края и шевелившейся лишь по краям.

Он подошел сзади, но остановился в нескольких футах, все еще на виду, и предпочел задержаться там, на самой границе толпы. Единственной уступкой любопытству была попытка вытянуть шею и разглядеть что-нибудь поверх голов тех, кто стоял впереди.

Он остановился перед фасадом какого-то дома. В этом не было ничего примечательного. В любой точке улицы по обе стороны от него высились дома. Каждое окно, как в этом, так и в любом другом доме, было заполнено возбужденными зеваками. Только тут в одном из окон верхнего этажа был ребенок, терзавший апельсин. Кто-то случайно толкнул ребенка, и что-то липкое ударило Таунсенда по плечу, отлетело в сторону и влажно шлепнулось на землю у его ног.

Он отпрянул от неожиданности и повернулся, высматривая виновника. На протяжении долгой минуты его лицо было обращено вверх, напряженное и негодующее. Такое лицо привлекает взгляд смотрящего с высоты, даже если перед этим его больше интересовало нечто происходящее поодаль.

Внезапно откуда-то со стороны фасада донесся пронзительный голос, едва различимый на фоне уличного суматошного гомона, но все равно достаточно отчетливый:

–Дэн!

И прошлое наконец открылось, чтобы впустить его.

10

Прикинув нужный угол зрения, Таунсенд осмотрел фасад, но поначалу ему удалось обнаружить лишь пустоту в том месте, где раньше было еще какое-то лицо среди всех прочих. Пустота зияла в центральном окне второго этажа. Однако само лицо исчезло раньше, чем он отыскал это окно, и ему удалось заметить лишь отсутствие лица. Стоявшие рядом быстро сблизились, заполняя образовавшуюся брешь, и она тоже исчезла.

Фрэнк знал, что крик предназначался ему, но это было чисто инстинктивное знание. Крик как будто бросили прямо в него, не вправо и не влево; интенсивность вибрации, уловленной его барабанной перепонкой, каким-то образом подсказывала это. Обладатель голоса, вероятно, в этот самый момент находился на лестнице внутри дома, спускаясь к нему.

Он застыл столбом, не в силах пошелохнуться. Боялся подумать, что это может оказаться еще один тупик. Ирония судьбы была нестерпимой. На самом деле или нет, но его, несомненно, узнали – и человек, который его узнал, находился в одном-единственном квартале от Тиллари-стрит все время, пока он бесконечно расхаживал взад и вперед, оказываясь в поле зрения этого самого дома каждый раз, когда пересекал проезжую часть Уотт-стрит, преодолевая перекресток.

Никогда еще секунды не казались такими долгими. Он дрожал всем телом, трепетала каждая мышца под кожей. Кто же это будет? Что вот-вот случится? И если к нему обратятся, а это почти наверняка должно было произойти, увидит ли он перед собой друга или врага?

Что Фрэнк должен был сказать? Как он узнает, чего от него ждут? Внутренний голос предупреждал: «Сохраняй хладнокровие. Не теряй головы, что бы ты ни делал. Сохраняй самообладание, потому что каждый жест, каждый слог будут иметь значение; убедись, что ты ничего не упустил. Говори мало. Говори как можно меньше. Лучше слишком мало, чем слишком много. Лучше ничего, чем что-то не то. Нащупывай свой путь, как человек с завязанными глазами, идущий по натянутому канату».

Прошла, наверное, минута. Может быть, самые долгие девяносто секунд. Казалось, прошли часы с тех пор, как до него донесся сверху этот отчаянный крик. Он положил руку на потертые железные перила крыльца, которые вели к дому, и рука непрерывно вибрировала; он даже так не мог удержать ее в неподвижности.

Внезапно из дверей дома, словно выпущенный из пращи снаряд, вылетела женщина и оказалась с ним лицом к лицу еще до того, как он смог ее как следует рассмотреть. Ее образ сложился в его сознании из концентрических кругов, расходящихся от глаз, смотрящих на него с очень близкого расстояния.

Карие глаза.

Яркие карие глаза.

Полные слез яркие карие глаза.

Грозящие вот-вот пролиться ручьями яркие карие глаза.

Внезапно носовой платок на мгновение заслонил их от него, и Таунсенду удалось мельком увидеть ее в полный рост. Не более того.

Она была молода. Стройная, рост немного выше среднего по меркам девушек. Ее белеющий чистотой боковой пробор пришелся вровень с мочкой его уха. Ее волосы были каштановыми, ни единого проблеска блонда или рыжины, но с бронзовым отливом. Они были зачесаны назад и ниспадали водопадом. Она была без шляпки, поскольку примчалась со второго этажа в том виде, в каком была. Она не была красавицей, но ее никто не назвал бы дурнушкой. У нее было живое, энергичное лицо, излучавшее теплоту взамен традиционной красоты.

Она была… Кем же она была?

Носовой платок опустился, и осмотр пришлось прекратить. Фрэнк был вынужден выкручиваться с тем, что успел заметить, – на большее у него не было ни единого шанса.

–Дэнни! Я думала, что больше никогда тебя не увижу! – воскликнула девушка.

Она стояла к нему ближе некуда, так что ошибка исключалась. Он был Дэнни – и останется Дэнни, – так его звали в подлинном прошлом, в том самом прошлом, которое обернулось настоящим. Он подумал невпопад, что всегда ненавидел это имя.

–Ах ты дурак! Ты чокнутый дурень! Что ты делаешь посреди улицы в таком виде? Ты что, с ума сошел?

Он заговорил впервые. Он начал жизнь заново с ней, кем бы она ни была.

–Смотрю на пожар, – сказал негромко. Не слишком много, но и не слишком мало.

Она посмотрела в одну сторону, потом в другую. Окинула взглядом ближайшие окрестности, как будто обрисовала широкий полукруг. Она явно переживала… за него.

–Что с тобой такое? Разве ты не знаешь, что для тебя нет места хуже, чем толпа? Невозможно предугадать, в какой момент там появится один из них и будет высматривать таких, как ты.

«Один из них. Таких, как ты». Она,