Невеста была в черном. Черный занавес - Корнелл Вулрич

погрузился, – тогда получалось, что либо он ни в чем не виноват, либо отличается необыкновенной бессовестностью. Предчувствие опасности его не покидало, но оно возбуждало, а не угнетало. В нем также проснулась слабая жажда приключений. Возможно, причина была в том, что Вирджиния покинула авансцену, и Фрэнк, больше не обязанный за нее отвечать, мог бросить все силы на то, чтобы разобраться с собственной судьбой.

Он прошел квартал от дома, где снимал комнату – расположенного недалеко от конца улицы, упиравшегося в Деграсс-стрит, – и выбрал заведение, показавшееся наиболее типичным образцом местного общепита. Он пришел к такому выводу, просто взглянув на количество мусорных баков в узеньком проулке, ведущем к кухонной двери. Если у них после окончания рабочего дня было столько мусора, значит, здесь и клиенты водились в приличном количестве. В данный момент, однако, никого не было. Жители Тиллари-стрит не зарабатывали так много, чтобы позволить себе перекусы между обычными трапезами.

Усевшись на один из высоких вращающихся табуретов, внимательно разглядывая затылок работника за стойкой, он спросил себя: «Случалось ли мне раньше здесь что-нибудь заказывать? Узнает ли меня этот мужчина, если приглядится повнимательнее?»

Таунсенд снял шляпу, чтобы верхняя часть лица не была в тени. Затем высунул голову на дюйм или два из-за прилавка, чтобы она не могла не попасть в поле зрения работника, когда тот отвернется от сверкающего никелированного чана с кипятком. Приказчик скользнул по нему взглядом, но ничего не произошло. Мужчина был поглощен выполнением заказа. В любом случае, понял Таунсенд, в прошлом он должен был быть постоянным клиентом, чтобы его сразу узнали. Возможно, он заходил сюда и раньше, но, не исключено, всего раз или два, а такие трудяги день за днем видели перед собой вереницу клиентов.

Наконец он спросил работника за стойкой:

–И давно вы здесь трудитесь?

–Уже пару недель, шеф, – ответил тот.

Таунсенд мрачно подумал, что первая попытка не удалась.

Он наметил предварительные этапы своей кампании, пока сидел и размешивал сероватый подсластитель в и без того густом осадке на дне чашки. Каждый раз во время приема пищи он будет посещать то или иное местное заведение общепита. На это не уйдет много времени, поскольку таковых на Тиллари-стрит было всего четыре или пять. Надо попытаться привлечь к себе внимание сотрудников или клиентов, которые могут его узнать. Такой будет первая линия атаки.

Во-вторых, можно было бы под тем или иным предлогом обойти один за другим все магазинчики и лавочки, расположенные вдоль улицы протяженностью в четыре квартала, и проверить, не узнают ли его владельцы. Попросить, чтобы ему показали то, что у них вряд ли было в наличии, а если и было, то задержаться, поторговавшись, и в конце концов уйти недовольным, пробыв внутри достаточно долго, чтобы определить, бывал ли он там когда-нибудь раньше.

Оба варианта маячили где-то на втором плане, поскольку основные надежды Фрэнк Таунсенд по-прежнему возлагал на то, что случайно встретит посреди улицы того, с кем успел свести достаточно тесное знакомство. Ведь даже если в какой-то забегаловке или магазине его узнают в лицо, совсем не обязательно узнавший будет знать про него что-нибудь важное. Лишь тот факт, что он там уже бывал один-два раза. Но не имя, место жительства и круг общения.

Он, конечно, не мог пренебрегать любой отправной точкой, какой бы незначительной или малополезной она ни казалась. Даже такое поверхностное узнавание было лучше, чем вообще ничего; оно стало бы началом, местом соприкосновения с прошлым. Он бы уже не болтался, как сейчас, в полнейшем вакууме.

Таунсенд вышел на улицу и, снова надев шляпу, сдвинул ее подальше на затылок. Затем направился к тому концу, что упирался в Монмут-стрит через три квартала. Шел медленно, с такой вялой неторопливостью, что вокруг не было мужчины, женщины или ребенка, который не двигался бы быстрее. У любого, кто скользнет по нему взглядом, нашлось бы время, чтобы усомниться в увиденном и посмотреть еще раз, с целью наверняка удостовериться в его личности.

Так или иначе, в этой части города не приходилось прилагать столько усилий, чтобы замедлить шаг, сколько могло потребоваться где-то еще. На Тиллари-стрит яблоку негде было упасть, и понадобилась бы изнурительная ловкость, чтобы двигаться быстрее. Покупатели и зеваки толпились в два ряда у тележек, заполнивших одну сторону и без того узкого тротуара. Компании сплетников, маячившие у дверей бездельники, а также потенциальные покупатели, выходившие из магазинов, чтобы поглядеть на приглянувшийся товар при дневном свете, перегородили другую. Между ними осталась извилистая полоса свободного пространства, но даже на ней никто не вспоминал о простом правиле, требовавшем придерживаться правой стороны; казалось, каждый двигался в том направлении, которое взбрело ему на ум сию секунду. Единственным фактором, который позволял кое-как смириться с ситуацией, оказалась атмосфера, которая была куда спокойнее, чем на более изысканных улицах в центре города. Если кого-то задевали локтем, отдавливали пальцы или наступали на пятку, это оставалось незамеченным, а не вызывало сердитый взгляд, предвещающий ссору. За такое, кстати, не извинялись – возможно, именно по этой причине. Несомненно, именно извинение как таковое могло бы повлечь за собой возмущенный, непонимающий взгляд.

Хотя Фрэнк Таунсенд не засекал время, ему понадобилось не меньше тридцати минут, чтобы преодолеть три квартала до конца улицы. Он снова оказался на Монмут-стрит. Перешел дорогу и, достигнув противоположного тротуара, медленно двинулся в обратную сторону.

Солнце начинало багроветь и клониться к закату, и вдоль обочины появлялись свободные места по мере того, как более удачливые продавцы, чьи тележки опустели до такой степени, что уже нельзя было надеяться на большее, сворачивали лавочку и покидали ряд. Женщины появлялись в окнах высоко над головой и пронзительно кричали детям где-то на все еще кишащей людьми глубине, чтобы они поднимались наверх. Их крики, словно волны с таинственной частотой, достигали нужных ушей и вызывали если не повиновение, то, по крайней мере, упрямые и негодующие вопли.

К тому времени, когда он снова оказался на Деграсс-стрит, толпа на улице определенно поредела, хотя все еще была внушительной, – кажется, Тиллари-стрит относилась к той разновидности захолустных улиц, которые никогда по-настоящему не пустеют в любое время дня и ночи. Он вернулся на прежнюю сторону улицы, которую, заплатив два с половиной доллара, имел право называть своей, и замер, чтобы немного передохнуть и попытать счастья, стоя столбом.

Он устал и весь покрылся пылью от того медленного, неестественного темпа, в котором заставил себя передвигаться, – такая походка всегда доставляет больше хлопот, чем энергичная ходьба. Во время своего долгого первого путешествия по