Невеста была в черном. Черный занавес - Корнелл Вулрич

Тиллари-стрит и обратно он поймал на себе один или два беглых вопросительных взгляда, но вынужден был признать, что в них не было ничего личного, ничего безотлагательного; вероятно, они были вызваны «чужеродностью» его наряда (в общем, а не в конкретном смысле) и манер. Он все еще, даже после изнурительного ночного бегства по городу, выглядел слишком официально для этого района. Сам толком не понимал, в чем дело; это не имело никакого отношения к фасону костюма или ткани. Он попытался исправить положение, насколько это было в его силах, стоя там, опираясь на общее впечатление, которое сложилось у него, когда он изучал срез взрослого мужского населения этой местности, проходившего перед ним взад и вперед. Несоответствия, которые он тут же устранял, были незначительными деталями сами по себе и обретали важность только в контексте того общего эффекта, который производили. Он расстегнул жилет и позволил рубашке выглядывать из-под распахнутого пиджака, как будто жилета на нем вовсе не было. Что касается прочего, то понадобилось сдвинуть галстучный узел, чтобы висел не строго по центру, и позволить рубашке не выглядеть столь аккуратно заправленной в брюки. Его костюм по-прежнему был чересчур выглаженным, но этот недостаток с течением времени исчезнет сам по себе.

Вскоре стемнело, и на Тиллари-стрит зажглись огни. Хотя во многих окнах верхних этажей горел зеленовато-желтый газовый свет, не было недостатка в огромных лампах накаливания без абажуров в витринах магазинов и киосков на уровне тротуара – они сияли почти как разорвавшиеся снаряды, шипели и плевались, исполненные мощности. Одна или две из оставшихся тележек намеревались торговать до победного конца и даже зажгли фонари. Улица приобрела праздничный вид. Если не приглядываться, она даже казалась веселой, искрящейся.

Он задержался на некоторое время, надеясь, что с наступлением темноты повезет больше, чем днем. Словно нищий, просящий подаяние, он стоял там, прося пожертвовать воспоминания, но забывчивость окружающих только усиливалась, а не уменьшалась.

Наконец он повернулся и пошел наверх, в свою комнату. Поднял штору, и света, попадавшего снизу, даже на такой высоте было достаточно, чтобы высветить квадрат окна на другой стороне комнаты, – наполовину на потолке, наполовину вертикально на стене. Сидя на краю своей кровати, он превратился в унылый, овеянный тенями силуэт. В какой-то момент внутренней слабости – как будто порванную кинопленку в проекторе мгновенно склеили и возобновили показ – его голова внезапно упала на страдальчески стиснутые руки.

Затем он снова ее поднял и больше не ронял.

Нелегко начинать жизнь с нуля в тридцать два года. Особенно когда эта жизнь обречена еще до того, как ты ее начал, и отпущенный срок может быть изменен без предварительного уведомления.

Непрямое освещение внезапно погасло, когда выключили свет в доме напротив, где витрина с каким-то барахлом постоянно оповещала о «последнем» дне распродажи. Он мог бы зажечь газовый рожок в комнате, но там не на что было смотреть и не было смысла напрягаться.

Он снял ботинки, разделся до белья, лег на спину и натянул что-то, на ощупь похожее на мешковину. Тиллари-стрит погрузилась в темноту, словно удивительный слайд в «волшебном фонаре», а так оно и было; она растаяла в пустоте сна без сновидений.

Первый день в прошлом не принес никаких результатов. Фрэнк Таунсенд по-прежнему блуждал между измерениями.

8

На следующий день после полудня случилось ошеломляющее происшествие – Фрэнк едва не добился того, чего хотел. Он совершал примерно третий вояж от одного конца Тиллари-стрит до другого, и в три часа дня на улице наступил пик суматохи. Судя по количеству людей, заполонивших тротуары и сточные канавы, в домах никого не осталось. Пока он, словно усталый пловец, одолевал этот прилив, кто-то из прохожих внезапно хлопнул его сзади по плечу и чей-то грубоватый голос сердечно спросил:

–Кого я вижу?

В этот момент он смотрел в другую сторону, и даже за то короткое мгновение, которое потребовалось, чтобы обернуться, незнакомый обладатель голоса уже растворился в толпе. Он не мог сказать, кто это был из тех, кто очутился в непосредственной близости. Никто не обернулся, чтобы посмотреть, ответили ли на приветствие. Направление движения грубоватой дружеской руки и сопровождавший прикосновение короткий обрывок фразы подсказали, что человек шел в ту же сторону, что и он, но гораздо более быстрым шагом; следовательно, к этому времени незнакомец уже был впереди, а не позади. Вот и все. Таунсенд не успел сообразить, что ответить, а ведь это было бы единственным надежным способом привлечь к себе внимание неведомого знакомца на пару лишних секунд. Его застигли врасплох.

Вот она, та случайная встреча, на которую он надеялся и о которой молился – возможно, она уже не повторится никогда, ускользнув сквозь пальцы. Фрэнк Таунсенд побежал вперед, отчаянно натыкаясь на тех, кто шел там, одного за другим хватая их за рукава и за края пиджаков и, задыхаясь, спрашивая:

–Скажите, это вы только что были? Вы хлопнули меня по плечу?

Все, что он получил в ответ, – растерянное, непонимающее покачивание головой. Но кто-то же это сделал, кто-то же должен был! Прикосновение было ощутимым, основательным. Фрэнк был готов бежать куда глаза глядят, обезумев от беспомощности, как вдруг четвертый человек, с которым он столкнулся, ответил с робкой неохотой:

–Простите, я обознался. Со спины принял вас за своего знакомого. – Он высвободил рукав из судорожной хватки Таунсенда и продолжил путь.

Таунсенд на минуту замер как вкопанный, пока вялый поток людей обтекал его с обеих сторон; внезапное разочарование оказалось крайне жестоким ударом.

Он попал на Тиллари-стрит в понедельник – если точнее, ранним утром понедельника. Вторник миновал, за ним среда; четверг, пятница и суббота. В том, как прошли первые дни, он был уверен. Последующие начали понемногу растягиваться, терять четкость и смысл. Здесь было трудно следить за ходом времени. Наверное, в какой-то степени в этом было виновато отсутствие работы или монотонный распорядок, который он сам для себя установил. Настал момент, когда домовладелец пристал к Фрэнку, который спускался по лестнице, и стало ясно, что прошла целая неделя – снова наступил понедельник.

Он питался очень скудно и нерегулярно, и все же, попытавшись расплатиться за следующую неделю, обнаружил, что у него осталось всего два доллара с небольшим.

Он протянул хозяину два доллара и сказал, одновременно удивляясь про себя тому, как же выполнит обещание:

–Еще пятьдесят центов я вам принесу вечером или завтра.

И действительно, в тот же день, вернувшись ближе к полуночи, он сдержал слово: протянул деньги хозяину, сжимая