Сад твоей лжи - Лиз Ньюджент

– Господи, Бриджет, просто прекрати, ладно? Мы не будем снова вместе. Я не ездил в Атлон. Я не люблю тебя. – Я повесил трубку и увидел, что Джейн смотрела на меня через открытую дверь кабинета. Она с отвращением покачала головой.

Через несколько дней Малкольм пришел к нам домой примерно через час после моего возвращения с работы. Мама отдыхала наверху.

Он не захотел входить, но неловко встал на пороге.

– Я прошу прощения, я просто хотел… Я волнуюсь за нее, – сказал он в качестве объяснения. – Она не отвечала на мои звонки, и я подумал, может, я как-то ее обидел? – Малкольм казался искренне расстроенным.

– Нет, уверяю вас, это никак не связано с вами. Ей просто нужен небольшой перерыв.

– Она… Она наблюдается у врача?

– Она в отличных руках. – Это было правдой.

– Лоуренс, я… У меня никогда не было намерения занять место твоего отца, ты же понимаешь, правда? Я бы никогда не встал между матерью и сыном.

– Конечно нет, я все понимаю. Когда она будет готова, мы обязательно все вместе поужинаем.

– Правда? Я бы очень этого хотел. Я к ней очень неравнодушен.

Я видел, что это правда. Я заверил Малкольма, что перезвоню через несколько недель. Он, кажется, вздохнул с облегчением.

Маме становилось лучше. Она относилась к своей передозировке как к небольшому помрачению: «Это было очень глупо с моей стороны», – но уверяла, что такого никогда больше не повторится и она слишком бурно отреагировала на мое сообщение о переезде.

– Я просто никогда раньше не оставалась одна… – Она по-прежнему не хотела, чтобы я уезжал.

В конце концов я стал презирать свою мать. Своим эмоциональным шантажом она загнала меня в ловушку. С Хелен было приятно общаться, и хотя мы договорились быть на связи, я скучал по ее присутствию в доме, когда она ушла. Между нами не было ничего романтического, но, как ни странно, она показала себя отличным другом в минуты кризиса.

Тем не менее Карен не выходила у меня из головы, и мне ужасно хотелось узнать ее реакцию по поводу второго письма Энни. И однажды она позвонила мне в офис.

– Это ты писал эти письма, прикидываясь моей сестрой?

На мгновение я замер, пытаясь взвесить возможные последствия любого моего ответа, но мне надоели увертки, надоел обман, я устал врать. Я хотел для Карен только добра. Если сейчас она узнает, что мой отец убил ее сестру, что Энни лежит похороненная в нашем саду, что ее поиски окончены, принесет ли ей это покой? Принесет ли мне это покой?

– Да, – ответил я.

Она вздохнула, а потом сказала нечто совершенно неожиданное:

– Мне кажется, я тоже тебя люблю.

20. Лидия

Лоуренс сказал мне, что уходит из дома. Я не могла этого допустить. Он решил, что я помешалась. Это было видно по тому, как он со мной иногда разговаривал – будто с ребенком. Я решила воспользоваться его убежденностью в моей нестабильности в наших интересах. Он уже какое-то время вел себя отстраненно по отношению ко мне и всегда был замкнут и подозрителен. Необходимость скрывать всю эту историю с Энни Дойл легла на него тяжким грузом. Я говорила Лоуренсу, что он должен выкинуть ее из головы, но ситуация сильно на него давила.

Чертова Элеанор – подложила же она мне свинью своей последней волей и завещанием. Мне она сказала, что позаботится о нас, но в итоге исключила меня и позаботилась об одном Лоуренсе. Она всегда обожала его и часто критиковала мои родительские навыки, но даже когда ее юрист произнес эти слова – «предоставить ему независимость», – я все равно не думала, что Лоуренс меня оставит. Реального сопротивления я ожидала только от Рози и Финна, которые хотели получить «свою долю» лишь потому, что им хватило жадности завести восемь детей. Я планировала закупиться одеждой в бутиках, где меня до сих пор помнили по имени. Собиралась вывести Лоуренса в свет и познакомить с остатками настоящей гастрономии и достойными винными картами. Шелковые шторы в столовой давно пора было заменить, как и ковры в холле, на лестницах и в коридорах. В стене за камином появилась трещина, а в моей ванне начала стираться эмаль. Папа никогда бы не смирился с подобными недосмотрами. У нас наконец появились средства все восстановить, но Лоуренс вознамерился противостоять мне.

Попытка самоубийства была отчаянной мерой, но мне нужно было что-то делать. На самом деле я не приняла ни одной таблетки, но выпила много воды, чтобы меня могло чем-то стошнить после того, как он найдет меня. А я знала, что найдет. Я знала, что Лоуренс никогда не отправит меня в Святого Иоанна, и, слава богу, он смог взять себя в руки и позвонил Хелен. После этого я взглянула на нее в новом свете. Очевидно, она обожала Авалон. Ей не нужно было особых поводов, чтобы заявиться. Хелен уже была мне полезна – когда умерла Элеанор. Она могла быть вульгарна и бескультурна, но при этом была веселой и замечательно непристойной, и, по крайней мере, у нее было имя. Ее мать, Анджела Д’Арси, была поэтом с репутацией. Она не писала ничего в моем вкусе и, конечно, была ужасно богемна. Ничего удивительного, что Хелен росла как сорняк, но именно она рассказала мне всю историю про визит Лоуренса к семье Бриджет в Атлоне. Просто смешно: глупая девчонка действительно поверила, что мой Лоуренс женится на ней, девушке без родословной или образования. Я решила, что будет полезно держать Хелен при себе, ведь ей Лоуренс явно доверял гораздо больше, чем мне.

К сожалению, «передозировка» остановила Лоуренса только на время. Он был твердо намерен реализовать свои планы по переезду в коттедж Элеанор. Он пытался подготовить меня к своему отъезду, все чаще приглашая Малкольма. Как будто тот мог заменить Эндрю или Лоуренса.

Мы с Малкольмом больше ни разу не обсуждали инцидент с Эми Мэлоун. Я весьма однозначно объяснила ему, что если мы хотим продолжать наши отношения, то он больше никогда не должен произносить имя Дианы. Лоуренс не рассказал ему про таблетки, но Малкольм заподозрил, что мое ментальное здоровье каким-то образом пошатнулось, и убеждал меня проконсультироваться со специалистом. Я настаивала, что у меня просто была тяжелая простуда. Они с сыном хорошо поладили, и я попросила Малкольма замолвить за меня словечко и попросить Лоуренса не съезжать.

– Лидия, ему двадцать три. Ты думаешь, он останется здесь навсегда?

– Ну а