Палач - Юлия Захарова

Илья посмотрел на урну, потом снова на Марину.

– Не могу до сих пор понять, что заставило его шагнуть с той крыши? – покачал он головой.

Марина пожала плечами, и в ее голосе послышалась философская грусть.

– На некоторые вещи нет ответа, Илья. Такие поступки не спонтанны. Я многого о нем не знала. И то, почему он это сделал, было на его взгляд единственным правильным решением для всех.

Илья помолчал, потом кивнул.

– С тобой все будет в порядке? – спросил он.

– Когда-нибудь, – ответила Марина. – Надеюсь.

– Если ты только попросишь, – сказал Илья, – я все брошу и приеду к тебе. Когда будешь готова. Когда захочешь.

Марина посмотрела на него, потом сделала и поцеловала его в щеку.

– Я знаю, – сказала она. – Но все, что было в этом городе, должно здесь и остаться.

Она улыбнулась и села в машину. Илья проводил ее долгим тоскливым взглядом. Он потерял лучшего напарника, о каком только можно мечтать. Дальше ему придется в одиночку разгребать эти незаконченные дела, которые уже сводили с ума. Когда машина Марины скрылась из виду, он достал телефон, чтобы вызвать такси, но аппарат сам ожил в его руке. Звонил быков.

– Да, Борис Евгеньевич. Я тут Скворцову провожал. Что-то случилось? – Он послушал ответ шефа, лицо его помрачнело. – Понял. Скоро буду.

Когда Илья приехал на место убийства Шапиро, он сразу понял – Палач превзошел сам себя. Это была не просто казнь. Это был спектакль. Театр одного актера, где жертва играла главную роль.

Тело заместителя прокурора нашли в старом городском театре, закрытом на реставрацию, который Шапиро когда-то финансировал, чтобы отмывать деньги. Театр, который стал символом его власти, его империи, его безнаказанности. Теперь он стал местом его падения.

Шапиро сидел в кресле на сцене. Огромное, массивное, с высокой спинкой и подлокотниками, оно напоминало трон. Палач сделал его королем, который правил своим королевством смерти. На Шапиро был надет бархатный плащ – темно-красный, почти черный, с белым меховым воротником. Илья позже узнал, что этот плащ был частью театрального реквизита, костюмом короля из какой-то старой постановки.

На голове Шапиро была корона – не настоящая, конечно, театральный реквизит. Массивная, с позолоченными зубцами, усыпанная стеклянными камнями. Она сидела на его голове криво, будто готовая сорваться с правителя, который потерял свою власть.

Руки Шапиро были сложены на подлокотниках, будто он застыл в вечной позе монарха. Но это было не все. Палач проделал с ним то, что делал всегда – сделал его смерть зрелищем, казнью, символом. Глаза Шапиро были открыты. Он смотрел прямо перед собой, в пустой зрительный зал, будто ждал аплодисментов. Холодный свет прожекторов выхватывал из полумрака его фигуру.

Рот Шапиро был зашит грубыми стежками – черная нить проходила через его губы, превращая последний крик в молчание. Палач хотел, чтобы он не мог говорить. Чтобы его слова, его ложь, его оправдания умерли вместе с ним. Он больше не мог произносить речи, не мог приказывать, не мог лгать.

В ногах Шапиро, поверх плаща, лежала черная папка, которую Палач украл у Нефедова. Она была раскрыта, как книга, и страницы словно сияли в свете прожекторов. Внутри лежали документы – все доказательства, все улики, все, что когда-то собирал мясной король. Все, что могло уничтожить империю, так долго создаваемую Шапиро.

Рядом с креслом стоял небольшой столик. На нем – бокал и бутылка дорогого вина. Палач словно хотел, чтобы зрители, если бы они были, могли представить, как Шапиро пил за свою победу, праздновал свою безнаказанность. Но вино осталось нетронутым. Вместо него в бокале была кровь – темная, застывшая, смешавшаяся с остатками его жизни.

Живот Шапиро был вспорот, внутренности лежали на коленях. Палач не пощадил его. Он показал, что внутри короля, под всей этой позолотой и властью, было то же мясо, что и у тех, кого он убивал. То же сердце, та же печень, те же кишки. И Палач сделал его смерть символом того, что власть не защищает от правосудия.

Над телом уже работали криминалисты. Илья подошел ближе, к горлу подкатила тошнота. Он поднял с пола черную папку, заглянул внутрь и присвистнул.

– Похоже, Палач оставил нам подарок, – сказал он склонившемуся над своим чемоданчиком Леониду.

– Кажется, спектакль окончен, – кивнул криминалист. – Занавес.

Илья сунул папку под мышку и вышел из зала, оставляя за спиной тело человека, который когда-то считал себя непобедимым. Империя Шапиро рухнула. Вместе с его короной и жизнью.

Эпилог

* Три месяца спустя *

Марина гуляла по пляжу с Васей. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в золотые и розовые оттенки. Вася бегал по песку, пугая чаек, и смеялся так звонко, что у Марины сжималось сердце.

– Мама, смотри! – крикнул он. – Я научился делать колесо!

Он неуклюже крутанулся на руках, почти не отрывая ног от песка, но продемонстрировал это с таким восторгом, что Марина невольно улыбнулась.

– Молодец, сынок! – сказала она, поглаживая огромный живот.

Она недавно узнала, что у нее будут близнецы. Мальчик и девочка. Имена она уже выбрала. Анечка и Павлик. В честь мужа и его сестры.

Она смотрела на закат и думала о том, как все изменилось. Расследование о нелегальной сети торговли человеческими органами наконец подошло к концу. Были выявлены все клиники, все врачи, участвовавшие в этом бизнесе. Установлены все жертвы и лица, организовавшие эту сеть. Дело вскрылось благодаря серийным убийствам, которые происходили на протяжении шести лет. Палач, которого так и не нашли, вывел их на след.

Новых убийств больше не было. Личность Палача осталась нераскрытой. Его поиски за неимением улик завершились.

Марина вспомнила о своей встрече с Шапиро накануне отъезда. Она заявилась к нему в кабинет без предупреждения и шваркнула на стол черную папку, не ту, что забрала из студии Павла, просто похожую, набитую копиями документов. Марина вывалила перед ним все факты. Все, что знала о клиниках, о торговле органами, о том, что это именно он со своими друзьями организовал эту сеть. И у нее есть доказательства.

– Судя по тому, что эта папка все еще не лежит на столе у вашего шефа, вы хотите найти ей другое применение? – нагло ухмыльнулся он. – Сколько, Скворцова? Сколько