Там, где тишина - Эллиот Харпер

«Браво, – сказала она сама себе, выдыхая с надрывом. – Взяла и опять все испортила. Продолжай в том же духе, и от тебя отвернется не только семья».

Миддлтон смерил ее внимательным взглядом.

– Значит, опасаясь нашей поддержки, ты решила пойти в обход? – Адам честно попытался проанализировать ситуацию, встав на место Билли. – Это самый дурацкий план из всех, что я слышал.

– Нет, я… я просто…

После смерти тети Лидии она никогда не открывала душу перед другими людьми и не признавалась им в том, что обычно держала при себе, опасаясь осуждения или отговоров. Поэтому каждое слово давалось ей с большим трудом, будто она пыталась сдвинуть с места стокилограммовый камень.

– Я… – Билли нахмурилась и вздохнула, – осознаю, что сделала. И вы имеете полное право перестать доверять мне. Я бы тоже перестала, если честно. Но… иначе было нельзя. Вы бы попытались отговорить меня или отправились со мной, и это бы все испортило.

«Странно, да? – вдруг подумала она. – Так тяжело от мысли, что он перестанет доверять тебе?»

– С чего ты взяла? – Миддлтон припарковался рядом с домом Билли и повернулся к ней. – Ты не доверяешь нам, потому что боишься, что мы не доверяем тебе?

И он был прав.

«Замкнутый круг, выходит», – мысленно заключил Адам.

Билли резко откинулась на сиденье.

– Неужели и дальше будет настолько сложно? – спросила она, глядя в потолок.

– Нет, если мы наконец будем действовать вместе. По-настоящему, как полноценная команда. Без доверия твой план провалится. И это тот минус, который мы не разместили на стене, а должны были. Но мне казалось, это очевидно.

Помедлив, Билли кивнула.

После минутной паузы и внутренней борьбы Адам повернулся к лобовому стеклу, рассматривая издалека «крайслер», приставленный наблюдать за домом.

Между строгой отстраненностью и неподдельным желанием Адама быть к Билли так близко, как только возможно, находилось с десяток правил и ограничений. Но они ничего не значили перед ее растерянным, раскаивающимся взглядом и этим чертовым платьем.

«Я так точно с ума сойду». – Адам покачал головой и отвернулся еще дальше – к боковому окну.

– Пообещай, – сказал он, не глядя на Билли, – что впредь, какая бы безумная идея ни посетила твою голову и какой бы реакции ты от нас ни ждала, если это касается общего дела, ты обязательно обо всем расскажешь, и мы это обсудим. Билли, – помолчав пару секунд, он повернулся к ней, – ты ведь почти не знаешь нас и не можешь предсказать нашу реакцию. Понятия не имею, с кем тебе приходилось общаться до этого, но мы с Лео совсем другие люди. Да, мы можем начать негодовать или спорить – но это лучше, чем отсутствие доверия или смерть. Я не смогу тебя защитить, если ты продолжишь меня отталкивать.

Билли согласно закивала и опустила голову, больно прикусив губу. В носу неприятно защипало, однако последнее, чего бы ей хотелось, – это расплакаться на глазах у Миддлтона, агента ФБР, с которым она вызвалась вести серьезное расследование. Но ее эмоции и чувства уже выходили за рамки рабочих отношений, и то, что она фактически обидела именно Адама, отзывалось внутри болезненным эхом. Жаль, Билли не подумала об этом всерьез в самом начале, когда поехала выбивать правду из Шермана или когда предложила Рональду Джонсу сделку.

– Я больше не сделаю ничего у вас за спиной, – пообещала она, разглядывая клатч, но затем все же подняла глаза на Миддлтона. – Я привыкну к этому, привыкну работать в команде. И… больше не буду переступать через ваше доверие, – уверенно повторила Билли. – Через твое доверие.

Выдержав паузу, она протянула ему ладонь, сказав с надеждой:

– Мир?

Миддлтон посмотрел на ее руку. В его глазах все еще отражалась тень негодования, к которому добавилась задумчивость. Именно Билли придумала этот безумный план – самый безумный из всех, что когда-либо приходилось претворять в жизнь Адаму. Без нее вся их операция не продержится и сутки и им придется вернуться к обычным методам и, возможно, лет десять ловить Андерсона, пока в Чикаго не останется ни одного живого человека. Без Билли и Адам откатится к прежнему упадку и эмоциональной коме.

Похоже, им всем придется усердно поработать над укреплением доверия друг к другу.

Адам пожал ее руку.

– Мир, – он посмотрел ей в глаза и улыбнулся. – Куда мы без тебя, напарник.

Глава 29

В чем кроется невероятный успех серийных убийц высшей категории – самых отъявленных отморозков с высоким уровнем интеллекта, взгляд которых обращает одних людей в трепетный ужас, а других заставляет раболепствовать и пресмыкаться?

Любовь к ним нередко граничит с животным страхом и притупляет защитные инстинкты, подталкивая к слепому восторгу. Так в чем же их секрет?

Он улыбнулся. Никаких сложностей. Подавляющее большинство маньяков – тех, кто заметно проявил себя и свои самые жуткие потаенные желания, – были красивы, обаятельны и бесстрашны. Они производили как хорошее, так и отталкивающее впечатление, но оставались безумно популярны, даже когда их жестокость всплывала на поверхность.

Молодость, красота, успех – этого достаточно, чтобы завоевать любовь сотен тысяч людей. Формула одна, и неважно, для какого сценария. А если к этому букету добавить несколько уникальных ингредиентов, притягательная сила хищника окажется непобедима.

Он вставил ключ в замок зажигания и проводил взглядом двух девчушек, которые шли мимо его машины, заливаясь мелодичным громким смехом. На вид каждой было лет семнадцать от силы. Такие молодые, счастливые и беззаботные. Они напомнили ему Трисс Дженнингс и Ирму Кох – красавиц-туристок, не вовремя посетивших Чикаго. Он помнил, как выследил их в толпе среди других приезжих. Задорный смех Трисс и ломаный английский с немецким акцентом Ирмы были подобны музыке для его ушей. Подруги никак не могли найти свой экскурсионный автобус и чуть не сели в тот, который был заполнен азиатскими туристами.

В тот день он следил за ними и дальше: ехал за автобусом до каждой точки в городе, где экскурсия совершала остановку. Ему удалось узнать имена, а позже и фамилии, когда он дождался подходящего момента и сам подошел к Трисс и Ирме на улице.

В них было столько неприкрытой радости и любви к жизни. Они щебетали про страсть к путешествиям, про стремление к внутренней и внешней свободе и тарахтели чушь про мир во всем мире. Но о каком мире может идти речь, если он гнилой от начала и до конца? Этот мир не нуждается ни в свободе, ни в спасении –