Большая махинация - Балдуин Гроллер

общий друг. Дальнейшие разъяснения оказались излишни: молодой человек вскочил и стал пожимать мне руки. Он выглядел лет на двадцать восемь, от силы на тридцать. Искренняя радость, осветившая его черты, придала лицу необычайно приятное и располагающее выражение. В то же время в его поведении явно читалось смущение. Я сразу догадался, что он написал мне письмо без ведома матери. Мне пришлось помочь ему выйти из положения и заявить, что я пришел по деловому вопросу. Его мать поднялась, с обворожительной любезностью и грацией предложила мне свое место и тактично удалилась, оставив нас одних. С первого взгляда я распознал в ней тонкую и благородную натуру.

Внешность обоих – матери и сына – сразу привлекла мое внимание, хотя я и не мог понять причину. У меня возникло какое-то смутное чувство, которое я не мог четко сформулировать. Их лица были очень похожи и обладали ярко выраженными особенностями. Больше всего бросался в глаза тонко очерченный орлиный нос с причудливо изогнутыми ноздрями. В этом чувствовалась порода. Сравнение, возможно, не самое удачное, но мать и сын чем-то напомнили мне благородных коней, чистокровных скакунов. Далее, если бы я взялся заполнять паспорт или полицейскую ориентировку, то среди особых примет указал бы своеобразные брови. У обоих левая бровь дерзко взмывала вверх, тогда как правая меланхолично закруглялась книзу. Карие глаза обоих смотрели на собеседника с сердечным участием. Как я уже говорил, у матери и сына было буквально одно лицо, причем очень необычное и запоминающееся. Остается добавить, что они оба были очень рослые.

Когда мы остались одни, я сразу начал задавать Родевальду различные вопросы и, пока он отвечал, внимательно рассматривал своего собеседника. Ведь не зря же я некоторое время сотрудничал с антропометрическим отделом нашей полиции. Я изучал форму ушей Родевальда, разрез глаз, форму губ и старался не упустить ни одной детали, которая впоследствии могла бы оказаться важной. Непокорные каштановые волосы молодого человека были чуть темнее его небольшой бородки. Во время разговора – а говорил он оживленно и с увлеченностью – одна прядь то и дело падала ему на лоб, и Родевальду снова и снова приходилось отбрасывать ее назад движением головы, в котором было нечто артистичное.

К сожалению, по сути вопроса он мог сообщить мне очень мало. Я скоро понял, что все его идеи построены исключительно на мечтах. Его манило некое большое состояние, которое якобы может вот-вот свалиться на них с матерью. Но опираться на те скудные данные, которые он мне предоставил, показалось мне совершенно безнадежным. Я быстро понял, что браться за это дело нет смысла, однако мне не хотелось сразу огорчать молодого человека, и я сказал, что мне необходимо побеседовать с его матерью. Ведь она на поколение ближе к обсуждаемым событиям, и не исключено, что сможет предоставить более основательные сведения.

Пока мы вели диалог, за окном в ярком солнечном свете промчался легкий фаэтон, управляемый ливрейным кучером. В экипаже сидела очаровательная молодая дама в легком кружевном платье. Она повернулась в нашу сторону и дружелюбно помахала рукой. Родевальд заметил это с опозданием на долю секунды. Он поспешно вскочил и почтительно поклонился. Я тоже поднялся, при этом наблюдая за его лицом. Оно буквально светилось от счастья. Волнение Родевальда было очевидным. Сначала он покраснел, как юная дева, а потом краска на лице сменилась легкой бледностью.

Ага! Дело ясное. Молодой человек влюблен, и, судя по ситуации – тут простая мастерская, а там свой выезд, ливрейный кучер, изысканные туалеты, – влюблен безнадежно. Шансы его ничтожны, и это остро ранит молодого человека. Хотя, конечно, даже в муках любви заключено немалое счастье, но теперь мне стало понятнее столь горячее стремление Родевальда добиться правды, ибо упавшее с неба богатство помогло бы ему стать ближе к объекту своей страсти.

Экипаж скрылся из виду, и теперь молодой человек стал задумчив и рассеян. Вскоре я понял, что продолжать с ним связную беседу уже невозможно. В конце концов я даже обрадовался, когда он поднялся и с многословными извинениями стал сбивчиво объяснять, что ему необходимо удалиться, чтобы проверить, как трудятся работники, иначе, мол, потом хлопот не оберешься. Родевальд обещал вернуться не позже чем через полчаса и добавил, что пока попросит мать ответить на мои вопросы.

Я был не против такого поворота событий, хотя и ни на секунду не сомневался, что история с рабочими – всего лишь отговорка. Маловероятно, что у деревенского часовщика есть наемные работники. Да и где им тут находиться, если не в мастерской? Наверняка Родевальд решил еще раз увидеть тот фаэтон. Вот и вся его «деловая необходимость»!

Молодой человек стремительно удалился, и я услышал, как он быстро что-то говорит матери в соседней комнате, вероятно, пытаясь объяснить ей ситуацию. А вскоре, выглянув в окно, я увидел, как он стремительно куда-то направился.

Через несколько минут появилась госпожа Родевальд в белоснежном фартуке. Она предложила мне разделить с ней трапезу, и я с удовольствием принял ее любезное предложение. Мой аппетит порядком разыгрался после прогулки. Я также воздал должное бокалу рейнского вина, который она мне налила с обаятельной предупредительностью.

Мать Фридриха Родевальда оказалась утонченной и разумной дамой, с которой было очень приятно беседовать. Сначала она с милой улыбкой выразила опасение, что я, вероятно, зря проделал такой долгий путь.

«В любом случае я не пожалею об этом, – отвечал я. – Я увидел Рейн и познакомился с приятными людьми».

– В этом весь Дагоберт, всегда любезный и галантный с женщинами! – вставил свою реплику хозяин дома. Однако Виолет тут же одернула своего язвительного супруга, а Дагоберт продолжил:

– Госпожа Родевальд сообщила мне, что сын только сейчас признался ей о своем письме. Если бы он сделал это раньше, она, конечно, отговорила бы его. Сама она знает о своем происхождении очень мало и понимает, что этих сведений явно недостаточно для каких-либо притязаний.

Затем она достала с маленькой книжной полки псалтырь и вынула из него пожелтевший лист бумаги, текст на котором был едва различим. Это оказалось ее свидетельством о крещении. Документ показался мне интересным: «Милена Димитреску, родилась 2 июля 1849 года в Сармизегетузе, крещена 4 июля сего же года по греко-католическому обряду отцом Эраклиу. Родители – Иоан Димитреску и Олимпия Димитреску, урожденная Аурелиано».

«Странно! – воскликнул я. – Вы – урожденная Милена Димитреску, да еще и греко-католичка! Кто бы мог подумать!»

«Первое, возможно, так, а быть может, и нет. А вот второе утверждение точно не соответствует истине. Когда я достигла совершеннолетия, то перешла в протестантскую веру. Это было совершенно естественно: мои приемные родители воспитывали меня в протестантском духе с детства. Однако они посчитали, что формальный переход в лютеранство должен стать результатом осознанного