Большая махинация - Балдуин Гроллер

«Теперь дело становится немного понятнее, госпожа Родевальд. Я, признаться, принял вас либо за дочь протестантского пастора, либо за его вдову».

«Вы правы, господин Дагоберт. Я действительно вдова пастора».

«В моей работе без проницательности никуда, госпожа Родевальд. Но давайте теперь поговорим о ваших приемных родителях. Кто они были и как вы к ним попали?»

«Мой приемный отец, Оттокар Гершлагер, был королевским садовым инспектором в Потсдаме».

«Хорошо. Он, наверное, уже умер?»

«Он скончался почти тридцать лет назад».

«А приемная мать?»

«Она уже была тяжело больна, когда отец скончался, и последовала за ним в могилу всего через несколько дней».

«Как получилось, что они вас удочерили?»

«Мой отец, я имею в виду господина Гершлагера, который всегда являлся для меня настоящим отцом, еще до революции 1848 года служил старшим садовником у одного венгерского аристократа».

«Как звали этого аристократа?»

«Не знаю. Мне никогда не называли его имени. Мои родители – повторю: я имею в виду приемных родителей, – по-видимому, договорились никогда не обсуждать при мне события, связанные с моим ранним детством. Собственно, я вообще не должна была узнать, что не являюсь их родным ребенком. Лишь когда мне исполнилось двадцать лет, я получила некоторые, правда очень скудные, разъяснения. Дело в том, что Оттокар Гершлагер, поступив на службу к тому венгерскому магнату, был уже в браке. Его молодая жена очень страдала от одиночества в тамошней глуши. Ей не хватало родных гор Тюрингии, но больше всего она тосковала по причине отсутствия детей, а их у молодой пары все не было. Спустя некоторое время какие-то события, вероятно, привели к падению аристократического рода. Их дом опустел, и моим родителям пришлось оставить службу. По-видимому, незадолго до этого они меня и удочерили, так что в Германию они вернулись уже вместе со мной. Это все, что я могу сообщить».

«Как вам стало известно об этих, надо сказать, довольно туманных фактах?»

«Да, я как раз собиралась рассказать. Когда мне было двадцать лет, ко мне посватался молодой кандидат богословия, доктор Фридрих Август Родевальд. Я любила его, поэтому ответила согласием. Мои счастливые родители начали готовить приданое. При наших скромных возможностях дело продвигалось довольно медленно. Времени у нас, впрочем, было достаточно. Родевальд обещал назначить дату венчания после того, как получит хороший приход, а с этим возникли трудности. В невестах я оставалась десять лет. Как-то раз, когда я сидела с матерью за шитьем, она вдруг заговорила о том, чего никогда не касалась ранее. Мать рассказала мне все то, о чем я вам только что поведала. Сквозь слезы она добавила, что у нее сердце разрывается оттого, что мы вынуждены так много трудиться, а живем в бедности и так долго ждем свадьбу. Будь в мире справедливость, сказала она, мне досталось бы большое состояние. Она не верит в то, что Иоан Димитреску, указанный в моей метрике как отец, действительно им является. И теперь еще меньше, чем тогда, когда я была совсем маленькой. Ее откровения явно еще не иссякли, но в этот момент вошел отец. Он сразу заметил по смущенному виду супруги, что что-то не так. Выяснив, о чем мы говорили, он очень рассердился. Разразилась бурная сцена. Это была первая и единственная ссора, которую я видела в этой доброй и чрезвычайно мирной семье. Отец буквально бушевал. Он кричал, что поклялся священной клятвой, что я никогда не услышу ни слова обо всех этих темных историях из прошлого. Обвинял мою мать, заявив, что с ее стороны не только безумно, но жестоко вонзать мне в сердце ядовитое жало сомнений, рискуя навсегда лишить покоя из-за какого-то глупого и бесполезного вздора. Я – только их ребенок, такова моя судьба, и с этим нам всем следует раз и навсегда смириться. А все эти нелепые фантазии не могут принести иных плодов, кроме как отвратить от родителей их единственное дитя. Тем самым мать допустила величайшую несправедливость в своей жизни. Она не должна была рассказывать мне все это. Если она еще раз заведет подобные речи, то он уйдет из дома и никогда не вернется.

Разумеется, в нашей семье об этом больше никто никогда не упоминал. Однако отец сильно переоценил воздействие на меня этих откровений. Они не взволновали и не обеспокоили меня. Я всегда считала отца и мать родными людьми и никогда не желала и теперь не желаю иных родителей».

«Но вы, госпожа Родевальд, все же позднее попытались пролить свет на эту тайну?»

«Да, господин Дагоберт, но я совершила при этом две большие ошибки. Я вам уже рассказывала, что стала женой пастора. Когда на свет появился Фриц, я была так горда и рада, и решила сделать все возможное, чтобы обеспечить ему счастливую жизнь. А к представлению о счастье всегда примешивается блеск золота и богатства. И вот, обнимая своего ребенка, с сердцем, полным любви и нежности, я вспомнила сетования моей бедной матери: если бы в мире была справедливость! Я тоже начала грезить о большом состоянии, которое где-то дожидается нас, и поставила себе цель, достижение которой требовало изрядной настойчивости. Я решила ежедневно откладывать по десять пфеннигов из наших скудных доходов, чтобы затем, когда наберется нужная сумма, отправиться на поиски своих настоящих родителей. Вы, наверное, посмеетесь над этим методом грошовых накоплений, господин Дагоберт. Вы человек из другого мира и, по-видимому, весьма обеспеченный, но в наших скромных обстоятельствах действовать иначе было просто невозможно. Даже это давалось мне с большим трудом. Наряду с откладыванием денег я начала определенные изыскания. В качестве отправной точки я решила использовать свидетельство о крещении. О месте моего рождения, Сармизегетузе, я долгое время вообще ничего не могла узнать. Ни в одном учебнике географии, ни в одном словаре, ни в одном справочнике и ни на одной карте не было этого названия. Долго никто ничего не мог мне подсказать. Некоторую ясность внес, наконец, молодой археолог, который иногда бывал у нас в доме. Это был типичный немецкий ученый, который всегда знает все, что хоть как-то относится к области его интересов.

В частности, он рассказал мне, что в окрестностях Сармизегетузы, среди многочисленных остатков построек античных времен, пребывающих в полнейшем запустении, есть небольшая крипта с фрагментами древних настенных росписей. Над ней позже была построена небольшая деревенская часовня. Меня особенно заинтересовало то, что часовня находится на самой южной окраине этого крошечного валашского села, у границы с Трансильванией, в стороне от жилья и дорог.

Когда я наконец скопила сто двадцать марок, то решила рискнуть этой суммой и отправиться на поиски своих родителей: