Большая махинация - Балдуин Гроллер

Именно в этот замок мне и не терпелось попасть. Я не сомневался, что рано или поздно смогу это сделать, но мне хотелось быть приглашенным. Вы понимаете, госпожа Виолет, что тогда моя позиция была бы гораздо выгоднее, чем если бы я сам навязался.

– Понимаю и разделяю.

– Я ломал голову над тем, каким образом мог бы обратить на себя внимание графини, но тщетно. И тут мне снова помог случай. Господин Диелиц как-то спросил, не доставит ли мне удовольствие охота на кабана. Я, разумеется, с радостью согласился. Он прицепил мне на пояс охотничий нож, вручил ружье, и мы отправились в лес с загонщиками и собаками. Целый час мы продирались по настоящей первобытной чаще и наконец вышли на вытянутую поляну, которая выглядела почти как аллея. Мы разделились: управляющий пошел вдоль левого ее края, прячась за деревьями, а я – вдоль правого. Спустя несколько минут на поляну выскочил огромный кабан.

«Стреляйте!» – крикнул управляющий.

«Минуточку!» – крикнул я в ответ.

Я вообще-то неплохой стрелок по мишеням, но на охоте у меня часто возникают некоторые трудности – вероятно, я не обладаю нужной быстротой реакции. Пока совмещу прицел, мушку и цель, проходит немало времени, особенно если учесть, что последняя никак не желает стоять на месте.

Управляющий снова крикнул, на этот раз уже более нетерпеливо, я снова отозвался. В следующий момент почти одновременно раздались два выстрела – мой и его, – и мощный зверь был сражен.

Естественно, я тут же присвоил себе лавры победителя. Достав бумажник, я с гордой невозмутимостью протянул одному из подбежавших загонщиков банкноту в сто крон в качестве чаевых. Мой позор обнаружился сразу же, когда мы осмотрели тушу кабана. Это был отличный выстрел в лопатку, но… с другой стороны. В него попал управляющий, а вовсе не я. Тот покатывался со смеху. Загонщик тем временем незаметно исчез. Но на следующий день я получил приглашение в замок.

– Как же это произошло?

– Очень просто. Сначала смеялся управляющий, через час – вся деревня, затем весь комитат, а затем засмеялись и в замке. Иностранец с господскими замашками награждает загонщика за свой промах суммой, на которую тот проживет полгода! Так может поступить лишь человек благородный, такого необходимо пригласить.

К графине меня сопроводил ливрейный лакей. Она ожидала меня в парке, оказавшемся безупречно ухоженным, под огромной липой, перед изысканно сервированным столом. Графиня завтракала. Рядом с ней сидела древняя морщинистая старуха, одетая на валашский манер. Она не удостоила меня вниманием. Графиня поприветствовала меня и извинилась за старуху. Это, мол, ее старая кормилица и она почти ничего не видит и не слышит.

– А как выглядела сама графиня, как она была одета?

– Графиня была в чем-то белом, кружевном и благоухающем, а вот в остальном она произвела на меня ужасающее впечатление. Которое, впрочем, вскоре развеялось, уступив место более приятным эмоциям. Уже после нескольких фраз стало понятно, что передо мной дама, получившая в свое время прекрасное воспитание и образование, умеющая поддерживать беседу, очень набожная и сердечная, обладающая тактом и деликатностью.

– Но как же первое впечатление могло оказаться столь неблагоприятным?

– Для этого имелась чисто внешняя причина. Графиня, очевидно, хотела произвести на гостя впечатление. Но, как справедливо замечали древние, omne nimium nocet[91].

– Что вы хотите этим сказать, Дагоберг?

– Все дело в том, что эта благородная дама, или, правильнее сказать, девица, ибо она осталась незамужней, долго прожила в уединении, отрезанная от мира. Ей было около шестидесяти лет, и она выглядела именно на свой возраст. Когда ее лицо стало терять краски молодости и появились первые морщинки, она, вероятно, сделала первые попытки немного подправить природу. Но увлечение косметикой – коварная вещь: всегда есть опасность пересечь ту незримую грань, отделяющую допустимое от излишнего. У некоторых может потеряться чувство меры. В данном случае эта мера казалась явно превышенной, и графиня выглядела карикатурно, хотя сама этого, похоже, не подозревала. Ее губы были накрашены широко, ярко-красной, как у клоуна, помадой, щеки прятались под белилами и румянами. Веки при этом отливали синевой, а брови были густо подведены черным. Жутким контрастом всему вышеперечисленному служили некрасивые желтые зубы. Это было поистине назидательное зрелище. И все же через несколько минут общения мое неприятие исчезло, и я перестал внутренне насмехаться над ней. Потому как в разговоре она была естественна и в целом оказалась натурой доброй и разумной.

Меня пригласили остаться на завтрак, и должен сказать, что прислуживали за столом безупречно. Завтрак был выше всяких похвал. Что касается старухи, то я очень скоро понял, что она не только ничего не видит и не слышит, но и вообще слабоумна. После завтрака графиня провела меня по парку. Только тогда я по-настоящему оценил садоводческий гений господина Гершлагера, который разбил это парк более шестидесяти лет назад, заложив основы нынешнего великолепия. После прогулки мы осмотрели замок. Архитектурный стиль, в котором соединились исполненное роскоши барокко и основательный немецкий прагматизм, напоминал творения Фишера фон Эрлаха[92]. Внутренние покои были обставлены с необыкновенным вкусом и сверкали безупречной чистотой. Во всем доме вы не нашли бы и пылинки.

В ответ на мой комплимент графиня заметила, что у нее вполне достаточно времени, чтобы следить за поддержанием порядка.

В интерьерах не было недостатка и в изысканных произведениях искусства. Среди прочего я заметил картину Мазаччо[93] «Адам и Ева», относящуюся к раннему Ренессансу. Графиня сообщила мне, что в архиве сохранились документы, свидетельствующие, что около 1420 года граф Адориан привез мастера из Флоренции и тот некоторое время творил в этом самом замке.

В гостиной на одной из стен я заметил пустое место. По всей вероятности, именно здесь висел ленбаховский портрет, репродукцию которого я носил в кармане. Также в гостиной я обратил внимание на постамент, где под стеклянным колпаком стояли примитивные деревянные часы. В ответ на мой вопросительный взгляд графиня поведала, что для нее это священная реликвия. Эти часы, весь механизм которых также сделан из дерева, ее отец вырезал в часы одиночества в тюремных казематах.

– Не может быть, Дагоберт! – не выдержала Виолет.

– Представьте себе! Но графиня даже не заметила, как взволновало меня это сообщение. Она ведь ничего не подозревала о моих планах и намерениях. Вскоре настало время обеда. Я подал хозяйке дома руку и повел к столу. К счастью, там мы остались наедине. Графиня призналась, что обычно обедает со своей старой кормилицей, которую очень любит, но гостю не хотела бы навязывать ее общество. Я твердо решил довести свое дело до конца и добиться какой-то ясности, но все не находил в себе