Твоя последняя ложь - Мэри Кубика

– Ну пожалуйста! – умоляет она по телефону, и ее слова с трудом слышны сквозь слезы. – Всего на несколько минут, Ник! Это то, что я должна была сказать еще раньше!

И я соглашаюсь. Просто чтобы она перестала плакать. Говорю ей, что мы можем встретиться и быстренько пропустить по стаканчику, но потом мне будет нужно бежать. Мы договариваемся встретиться в маленьком баре в конце квартала – как только я закончу со своим последним пациентом, и сразу после того, как наношу силант[54] на зубы семилетней девчонки, спешу уйти. Я не хочу, чтобы Клара сидела дома и гадала, где я. С парковки отправляю ей сообщение, что скоро буду дома. Пишу, что буду где-то через часок, и спешу на условленную встречу с Кэт, желая и надеясь, что смогу проснуться от этого своего кошмара, что все это окажется всего лишь сном. Плохим сном, но все же сном. Хочется хоть как-то забыть о плачевном состоянии моих финансов, вражде с Коннором и судебном иске о врачебной халатности. Хочется хотя бы ненадолго отвлечься от этого, получить передышку. Утопить свои печали в бутылке или найти что-то еще, что поможет мне отвлечься от этого дерьмового замеса, в который превратилась моя жизнь, хотя бы на время.

И тут я замечаю Кэт, которая сидит в одиночестве в угловой кабинке, поджидая меня.

Выглядит она сногсшибательно, как и всегда, и на долю секунды у меня захватывает дух, когда я вижу ее в тусклом свете бара, в этом просвечивающем бледно-розовом платье, которое в сочетании со светлыми волосами и бледной чистой кожей придает ей ангельский вид. На один глаз упала прядь волос, и она оставляет ее там – наверняка понимая, насколько эта прядь сексуальна и притягательна.

В один миг у меня слабеют колени – и вот мы опять восемнадцатилетние, дикие и безрассудные, живем только настоящим моментом, не заботясь о том, что может принести завтрашний день…

Клара

В восемь утра слышу звонок в дверь и, естественно, ожидаю цветов и бедолагу-курьера, который оставил свой фургон с работающим мотором на улице и готов встретить меня, облаченную в пижаму, уже в четвертый раз на этой неделе.

Но это не доставка цветов.

На моем крыльце стоит Эмили, одетая в черные шорты для бега и флисовое худи на молнии, явно слишком плотное для такого дня, как сегодня. На ногах у нее пара дорогих беговых кроссовок, и она пританцовывает на месте, разминаясь перед пробежкой; волосы у нее собраны сзади в свободный хвост, и выбившиеся из него пряди падают на лицо. Всего-то восемь утра, а жара и влажность уже спешат мне навстречу, смешиваясь с воздухом внутри, который и без того как в печке. Заслышав звонок в дверь, по лестнице сбегает Мейси, преследуемая по пятам голодной Харриет, – ее мокрые от пота волосенки прилипли ко лбу.

– Может, пойдешь пока включишь телевизор? – предлагаю я ей, и она сонно кивает.

Мы с Эмили выходим на улицу, и я осторожно прикрываю за собой дверь. Этим утром сияет солнце, ослепительно-яркое, и я проклинаю его за дерзость – как оно смеет показывать свой лик после всего, что натворило? Это солнце виновато в смерти Ника!

А может, и нет…

Первое, что я вижу, – это красные отметины, словно выжженные на коже у Эмили, которые виднеются над воротником худи, из рук вон плохо их скрывающего. В конце концов, в этом и заключается его назначение – не согревать Эмили в этот жаркий день, а скрывать красные пятна, когда она опрометчиво поддергивает молнию, чтобы убедиться, что та застегнута до самого конца – но, как назло, недостаточно высоко. Там виднеются синяки, небольшие, но хорошо заметные невооруженным глазом; кожа обесцвечена из-за кровоизлияний в тех местах, где пальцы ее мужа давили на трахею, перекрывая доступ кислорода и заставляя ее хватать ртом воздух. Она опять поддергивает худи повыше, всячески пытаясь скрыть синяки, но сделанного уже не исправишь. Слишком поздно, я уже все увидела. Флиска на два дюйма короче, чем нужно, и у нас с Эмили уже был подобный разговор, когда она обмолвилась, что во время близости Тео время от времени душит ее, пока она не начинает чувствовать покалывание во всем теле и непреодолимое головокружение – в сочетании со всепоглощающим страхом близкой смерти. И тогда он отпускает ее. Все это якобы проделывается для удовольствия, для нее и для него, хоть и доставляет кайф только одному из них.

Эмили призналась мне в этом уже давным-давно, где-то с год назад или даже больше, однажды днем, когда Тео был в очередной командировке – в то время в Цинциннати, – а мы с ней сидели вместе у нее на заднем дворе и смотрели, как наши дети играют в прятки. Водил Тедди, и он быстро и неуклюже побежал за Мейси, которая недостаточно проворно спряталась за ближайшим деревом, сочтя его достаточно надежным укрытием. В тот день, который мало чем отличался от нынешнего – жаркий и солнечный, – мы с Эмили пили что-то прохладительное, приготовленное ею из персикового и ананасового соков, сдобренных изрядной дозой мускатного вина. Я тогда призналась в каких-то совершенно тривиальных недостатках Ника, рассказав, как он разбрасывает повсюду свои спортивные туфли и использованные предметы одежды, как он почему-то не мог найти корзину для белья в нашей ванной, – и Эмили ответила мне тем, что у Тео фетиш под названием асфиксиофилия – слово, которое ей пришлось объяснять мне, потому что я и представить себе не могла, что нечто такое может существовать в природе. Мне это казалось чем-то первобытным, жестоким и языческим – чем-то таким, чем могли бы развлекаться древние викинги, когда не грабили чужие земли. Нечто подобное могло практиковаться на некоторых домашних вечеринках в старших классах, пока родителей нет дома, – безбашенные подростки, понятия не имеющие о хрупкости и святости жизни, напиваются и участвуют в безумных сексуальных игрищах, как будто они бессмертны, – однако это не то, чего можно ожидать от добропорядочных обывателей из среднего класса, пока их дети крепко спят в своей комнате за соседней дверью.

В тот день я впервые и увидела синяки кораллового цвета, оставленные возбужденными руками Тео, и по глазам Эмили поняла, что она напугана. Потом, вернувшись домой, я несколько дней пыталась представить, как Тео