Последний час - Самюэль Бьорк

– это скорее поселок или деревушка. Но, как выяснилось, это целая коммуна – без настоящего центра. И многое становилось понятным. Фермы, поля – и вдруг, как по щелчку, ты словно оказывался далеко за городом. Удивительное место, если подумать: такая близость к природе при этом почти у самой столицы.

У него был друг, который после школы уехал в Лос-Анджелес: мечтал стать актером. Фредрик навещал его прошлым летом. В воображении у него крутились картинки сплошного гламура: Беверли-Хиллз, Сансет-бульвар, кинозвезды на красной дорожке. Но реальность оказалась совсем иной. Друг жил в крошечной квартире на Скид Роу – в районе, который, как Фредрик позже узнал, был одним из самых опасных в городе: наркоманы, бездомные, грязь повсюду. А сам город казался бескрайним, бесконечным, словно там вовсе не существовало природы. Когда самолет приземлился в Гардермуэне, Фредрик почувствовал невероятное облегчение: наконец-то снова дома.

– Ниттедал, – прокашлялся Карри и продолжил читать вслух.

Бульдог заскучал уже через пару минут и откопал в бардачке дорожный справочник.

– Расположен в фюльке Акерсхус, население – 24 245 человек. На севере граничит с Луннером и Наннестадом, на востоке – с Ердрумом, на юго-востоке – с Лиллестрёмом, а на юге и западе – с Осло. Название происходит от древнескандинавского Nitjudalr. Вторая часть, dalr, означает «долина», а первая, Nitju, – родительный падеж единственного числа от Nitja, старинного названия реки.

Карри покрутил книжку в руках и покачал головой.

– Родительный падеж единственного числа? А версия для нормальных людей существует?

– Это как «лошадь короля», – сказал Фредрик, обгоняя трактор.

– Что? – нахмурился Карри. – Какая еще лошадь и при чем тут король?

– Онебю? – спросил Фредрик, когда они подъехали к чему-то, похожему на жилую застройку. – Нам ведь туда?

– Какой еще король? – не унимался Карри.

– Родительный падеж, – пояснил Фредрик, сбавляя скорость. – Чья лошадь? Лошадь короля.

– Боже… – выдохнул Карри, захлопнув справочник и отшвырнув его. – Ты еще и такие штуки знаешь? Что ты вообще делаешь в полиции? Тебе б в профессора.

Небольшой жилой массив посреди глуши. Пологий подъем, по обе стороны – аккуратные домики.

– Ого, тут реально живут люди? – сказал Карри, брезгливо сморщив нос. – И где они, интересно, кино смотрят? Или еду заказывают?

– Нам сюда? – уточнил Фредрик.

Карри кивнул, когда они подъехали.

Старый белый дом, к которому с одной стороны примыкала пристройка. Перед ним – красный сарайчик и что-то похожее на курятник.

Они припарковались, и навстречу вышла женщина средних лет, в платке и садовых перчатках.

– Да?

– Фредрик Риис, – сказал он, доставая удостоверение из внутреннего кармана. – Мы из полиции. Осло. Софи Ларсен дома?

– Полиция? – женщина посмотрела на них с недоверием.

Она мельком оглянулась через плечо.

– Что она опять натворила? И когда? Она ведь все время дома. Уже много недель. Что-то серьезное?

– Поводов для беспокойства нет, – успокоил ее Фредрик. – Обычный визит. Вы сказали, она дома? Можем поговорить с ней?

Женщина немного колебалась, потом все же кивнула. Повела их к дому, снимая садовые перчатки. Ножницы для живой изгороди она оставила на ступеньках, а сама заглянула в приоткрытую дверь.

– Софи? Ты не спишь? К тебе пришли.

Она повернулась к ним и шепнула:

– Она сегодня неважно себя чувствует. Вы же не собираетесь?..

– Нет-нет, – мягко сказал Фредрик. – Мы здесь не для этого. Просто зададим пару вопросов.

Женщина заметно успокоилась, разулась и провела их в гостиную.

– Софи? Дорогая? Эти люди хотят с тобой немного поговорить. Ты не против?

На диване, поджав под себя ноги, сидела та самая девушка с фотографии. Длинные прямые волосы, отстраненный взгляд. Худенькая, бледная. На щеках красные царапины, будто от собственных ногтей.

– Может, что-нибудь выпьете? – предложила женщина. – Кофе? Чай?

– Нет, спасибо, – вежливо отказался Фредрик. – Мы ненадолго.

– Привет, Софи, – сказал Карри, подходя ближе. – Пазл собираешь?

Будто в замедленной съемке, девушка подняла голову и взглянула на них.

– Да, – пробормотала она. – Только нос у Сниффа не могу найти.

– Сниффа? – переспросил Карри и осторожно присел напротив. – Это он?

Он ткнул пальцем в коробку.

На крышке – Муми-дом и его обитатели.

Девушка посмотрела на него мутным взглядом и слегка улыбнулась:

– Нет, это Вонючка. А вот это Снифф.

– Понятно, – сказал Карри. – И его нос пропал?

– Угу, – медленно произнесла Софи Ларсен и чуть покачала головой. – Только что был… а теперь исчез.

Карри поднял взгляд на Фредрика. Тот кивнул.

– Мы просто хотели поздороваться, – сказал Фредрик, когда Карри поднялся. – Не будем тебя больше отвлекать.

– Ладно, – прошептала девушка, наклонив голову набок. – А вы из муниципалитета?

– Э… нет, – ответил Фредрик.

– Если увидите их… скажите, чтобы перестали.

Она больше ничего не сказала.

Обхватила себя руками и начала слегка покачиваться на диване.

– Спасибо, что впустили нас, – сказал Фредрик уже на крыльце, пожимая женщине руку.

– Это все?

– Все. Извините за беспокойство.

Женщина скрестила руки на груди и провожала их взглядом, пока они шли к машине.

– Пустая поездка, – буркнул Карри, защелкивая ремень безопасности. – Если эта девчонка устроила все эти взрывы, тогда я Маренго.

– Маренго? – переспросил Фредрик, трогаясь с места.

– Белый жеребец Наполеона, – пояснил Карри и постучал пальцем по виску. – Видишь? Я тоже кое-что знаю. Это же «лошадь короля».

– Ну, строго говоря, Наполеон все-таки не был королем, – заметил Фредрик.

– Да иди ты, – пробурчал Карри и опустил окно, пока Фредрик разворачивал машину обратно к шоссе.

69

Мунк свернул к большому черному дому на Воксенколлвеген и снова поймал себя на мысли: люди, конечно, живут по-разному. Вот только что они были на Эстерасе – там тесные многоэтажки, люди бок о бок, никакого простора. А здесь, всего в нескольких минутах езды, – другой мир: огромные особняки, дорогие машины в гаражах, вид на трамплин в Холменколлене и на фьорд за ним. Он вспомнил отца и его гневные речи за ужином. Старой закалки марксист, тот никогда не упускал случая пройтись по богатеям.

– Капитализм порождает несвободное и жестокое общество. Класс, владеющий деньгами и средствами производства, строит свое богатство на грубой эксплуатации рабочих. Рабов им подавай! И мы должны это терпеть? Разве в Конституции не сказано: никто не должен быть в рабстве или подневольном труде? Сказано! А все равно…

На стене – портреты Ленина и Мао. Мунк давно понял: если намекнуть, что жизнь при этих режимах тоже вряд ли казалась такой уж свободной, то карманных денег точно не видать, да еще и комнату заставят убирать заново. Так что он научился держать язык за зубами.

– Богатый нацист? – тихо бросила Миа, кивая на «Порше» у крыльца.

– Не перегибай, – ответил Мунк, выходя из машины.

– А что? Думаешь, что