Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

– Если она такая чертовски хрупкая, почему он не остаётся с ней? – спросил Эмерсон, когда молодой человек вышел из комнаты.

– Это было лишь вежливое оправдание, Эмерсон. Он не хочет вторгаться в нашу личную жизнь. Кстати о письмах: нам тоже нужно написать. Я напишу Эвелине; ты не мог бы черкнуть пару строк Уолтеру? Остальные тоже могут, если захотят; помни, мы должны убедить их немедленно вернуться домой, но не пугать их.

– Не такая уж это и лёгкая задача, – пробормотал Рамзес.

Это уж точно. Я долгое время корпела над блокнотом, стирая слова и изменяя их. Наконец, удостоверившись, что сделала всё, что могла, я отложила карандаш. Давид, держа перо наготове, хмуро смотрел на бумагу, лежавшую перед ним на столе. Остальные, включая Эмерсона, читали.

– Я думала, ты собираешься написать Уолтеру, Эмерсон, – удивилась я.

– Уже.

Я взяла указанный им лист. Там было написано:

«Отправляйтесь домой ближайшим пароходом. С искренним уважением, Р.Э.»

– Ну знаешь, Эмерсон! – воскликнула я.

– А зачем повторять то, что, уверен, ты и так изложила в мельчайших подробностях? Ты уже несколько часов корпишь над письмом, Пибоди.

– Вряд ли так долго, дорогой. Но я предоставила им все необходимые сведения. Нефрет, хочешь что-нибудь добавить?

– Это зависит от того, насколько подробны твои сведения, – ответила Нефрет. – Что ты написала про Рамзеса и Давида? Ты же знаешь, как тётя Эвелина переживает.

– Если хочешь, можешь прочитать.

Рамзес наклонился над её плечом и читал вместе с ней.

– Хм-м. У тебя яркий дар описания, матушка. Пожалуй, мне стоит добавить несколько строк для ободрения.

– Левой рукой? – Нефрет покачала головой. – Мальчик мой, такие каракули только ещё больше расстроят тётю Эвелину. А, знаю; я приложу медицинское заключение. Факты будут менее пугающими, чем фантазии, которые может породить любящее воображение.

Она всё ещё писала, когда вошли Селим и Дауд. Они должны были успеть на утренний поезд, поэтому Эмерсон дал им денег на расходы и ещё раз предупредил, чтобы были начеку.

– Оставайтесь, пока не увидите, как они садятся на корабль, – приказал он. – Неважно, сколько времени это займёт. Будь оно всё проклято, – мрачно добавил он, представив, как его команда лишится двух самых ценных рабочих.

– А что, если мистер Уолтер Эмерсон не поедет? – спросил Селим.

– Стукни его по голове и...

– Эмерсон, не сбивай парня с толку, – перебила я, потому что глаза и рот Селима расширились от ужаса. – Ты должен просто… Ну… Так что же ему делать?

– Давно пора кому-нибудь задать этот вопрос, – проговорил Рамзес. – Мы говорим о наших родственниках так, словно это посылки, которые можно отправить, когда нам будет удобно. Я видела тётю Эвелину в деле, и уверяю вас, она не обрадуется, если ей начнут приказывать.

– Уолтер тоже не захочет уезжать, – согласилась я. – Но есть же дочь. Они не могут отправить её домой одну и уж точно не станут подвергать опасности. Ни один любящий родитель не допустит этого.

Наступившую тишину нельзя было назвать неловкой. Не совсем. Рамзес, стоявший позади Нефрет, положив руки на спинку её стула, смотрел в пространство с совершенно пустым лицом.

– Хм-ф, – громко откашлялся Эмерсон. – Селим был совершенно прав, когда задал нам вопрос. Полагаю, Уолтер может посадить Эвелину и дочь на пароход и приехать сюда сам. Эвелине это может не понравиться, но она согласится. Даже она не станет ожидать, что он позволит ей приехать к нам одной или вместе с Лией.

– Я бы на это не рассчитывала, – возразила я. – Если кто-то из них или все сразу настоят на том, чтобы приехать сюда, Селим, он – или она! – может поступать, как хочет. В конце концов, они свободные люди. Мы можем только советовать и предупреждать, но не имеем права приказывать им.

Мы передали письма Селиму и пожелали ему и Дауду счастливого пути. Дауд обнял Давида и пожал руки Рамзесу и Эмерсону. Он был очень молчалив, но с огромным интересом следил за каждым словом и явно был рад и горд тем, что его выбрали для столь важной миссии.

Вскоре мы разошлись. Эмерсон ушёл под руку с Нефрет; я знала, что он найдёт какой-нибудь благовидный предлог обыскать комнату девушки, прежде чем впустить её туда. Я последовала за Рамзесом и догнала его у двери.

– Да, мама? – Он вопросительно поднял бровь.

– Как твоя рука? Хочешь, я на неё посмотрю?

– Нефрет сменила повязку перед тем, как мы пошли ужинать.

– Немного лауданума, чтобы помочь тебе заснуть?

– Нет, спасибо. – Он подождал немного, наблюдая за мной. Затем сказал: – Ты не подвергла меня опасности, матушка. Ты сделала всё чертовски возможное, чтобы уберечь меня от неё.

– Не ругайся, Рамзес.

– Прошу прощения, матушка.

– Спокойной ночи, мой милый.

– Спокойной ночи, матушка.

Я давно отчаялась уговорить семью посещать воскресные службы. Их религиозные взгляды были, мягко выражаясь, разными. Отец Давида был христианином, по крайней мере, номинально, хотя, по образному выражению Абдуллы, он «умер, проклиная Бога»[169]. Нефрет была жрицей Исиды в общине, где поклонялись древним египетским богам[170], и у меня сохранялось неприятное подозрение, что она не полностью отказалась от веры в этих языческих божеств. Возможно, она разделяла взгляды Абдуллы, который и сам был своего рода язычником: «Нет ничего плохого в том, чтобы защищать кого-то от того, что неверно!» Взгляды Эмерсона на организованную религию варьировались от богохульных до просто грубых, а Рамзес никогда не высказывал своего мнения, если оно у него вообще имелось. Так что шабат[171] для нас был таким же рабочим днём, как и любой другой, поскольку мы предоставляли нашим работникам-мусульманам выходной в пятницу. Поэтому мы встали рано утром и были готовы вернуться в Долину. Ночь прошла спокойно, без происшествий.

Тем же утром несколько позже к нам присоединился Нед Айртон, чтобы немного подкрепиться, как он уже привык. Добавлю, что это ни в коем случае не умаляло его трудовых привычек, которые были исключительно добросовестными. Многие раскопщики не прерываются