Шпионский крючок - Лен Дейтон

— Давай представим, — сказал я, — некая безупречная личность…

— ГД. — Она произнесла это с надменным выражением, словно предлагала фокуснику-любителю угадать карту.

— О'кей. Предположим, ГД входит в компанию, замыслившую большое мошенничество. Ты, конечно, понимаешь, в департаменте никто этому не поверит. Фрэнк, Дики, Брет и все прочие будут стоять до конца, утверждая, что все прекрасно.

— А ты будешь тем самым маленьким мальчиком, который скажет королю, что он голый?

— В том месте, куда я пришел работать, творятся странные вещи. Я говорю не о министерстве образования или департаменте здоровья и социальной помощи, Синди. Я говорю совсем о другом учреждении.

— Если тебе нужен мой совет… — Она соскользнула с кровати и выпрямилась. Туфельки висели у нее на кончиках пальцев, и она привела себя в подобающий вид, перенеся вес тела сначала на одну ногу, а потом на другую. — Не стоит продолжать колотиться лбом о стену.

— Ты говоришь так, словно мне нравится биться лбом о стену.

Она оправила платье и потянулась за пальто.

— Я думаю, ты просто одержим желанием покончить с собой. И это имеет определенное отношение к исчезновению Фионы. Может, ты в какой-то мере чувствуешь себя виноватым. Все теории, которые возникают у тебя в голове… Мне кажется, что они никогда ни к чему хорошему не приведут. Неужели ты не видишь, что в твоей душе живет какой-то червь, который буквально поедает тебя? Мне кажется, ты отчаянно стараешься убедиться, будто весь мир не прав, а прав только Бернард Сэмсон. — Она щелкнула замком сумочки. — Забудь всю эту чушь, Бернард. Жизнь слишком коротка, чтобы стараться улучшить окружающий мир. Мне понадобилось много времени, чтобы понять эту простую истину, но отныне я хочу жить своей жизнью. И не собираюсь менять мир.

— Есть кое-какая мелочь, которой ты могла бы уделить внимание до того, как отправишься в Страсбург.

— Ни до, ни после. Я даже не хочу знать, о чем ты говоришь, Берни. Неужели я должна написать это большими буквами, чтобы ты понял?

Я уставился на нее, и она ответила мне столь же открытым взглядом. Синди не испытывала ко мне ни враждебности, ни неприязни. Просто передо мной стояла женщина, которая наконец приняла решение. И не собиралась менять его.

— О'кей, Синди. Желаю тебе хорошо провести время в Страсбурге.

Она с облегчением улыбнулась, услышав мой дружелюбный тон.

— С Божьего соизволения, я найду там какого-нибудь молодого и сексуального француза и выйду за него замуж. — Она отдернула портьеру, посмотреть, идет ли еще дождь. Он не прекращался. Синди застегнула пальто. — Ты не хочешь купить «мерседес», Бернард? Темно-зеленого цвета, модель 38 °CЕ. Ему всего лишь два года.

— Я не могу себе этого позволить, Синди.

— Он, конечно, на ходу. — Двинувшись к дверям, она остановилась. На мгновение мне показалось, будто Синди готова выразить желание помочь мне, но она сказала: — Руль у него расположен с другой стороны, чем принято на континенте, а здесь я могу беспошлинно купить другую машину, так что мне нужно поскорее избавиться от этой.

По лестнице мы спускались в молчании. Оказавшись в ярко освещенном холле, она остановилась и, порывшись в сумочке, извлекла из нее белую пластиковую зюйдвестку от дождя. Вокруг никого не было, даже портье куда-то исчез. Синди подошла к зеркалу, чтобы тщательно убрать волосы под шапочку.

— Все остальное я забираю с собой, — сказала она, глядя в зеркало. — И мебель, и телевизор, и видео, и стереоустановку. Все эти вещи очень дороги во Франции.

— Твой телевизор не будет там работать, — сказал я. — У них другая система приема.

Она даже не посмотрела на меня. Повернувшись, толкнула тяжелую дверь и, не попрощавшись, вышла в ночную тьму. Массивная дверь с мягким стуком захлопнулась за ней. Она, наверное, думала, что я попытаюсь остановить ее.

Мне пришлось отмахать немалое расстояние до места, где я оставил машину. Шумные улицы были заполнены народом и разнообразными автомобилями. По пути мне попадались молодые пары, панки, бритоголовые, шлюхи обоего пола, полицейские и грабители. В ярком неоновом свете белели лица, покрытые косметикой. Машину я нашел на месте. Едва только отъехал от обочины, как другой автомобиль втиснулся в освобожденное мною узкое пространство.

Дождь усилился. Мой старенький «вольво» дребезжал под потоками воды, низвергавшейся с неба. Наверное, в Швеции, откуда он родом, не было таких дождей. Всю дорогу до дома я думал о «мерседесе» Синди: британская машина зеленого цвета, ухожена так, что ее полировка даже мистеру Гаскеллу бросилась в глаза, восьмицилиндровый двигатель. Интересно, сколько она хочет за нее.

Когда я вырулил на Балаклава-роуд, в окнах нижнего этажа света не было. Дети, должно быть, уже спят, а нянечка смотрит телевизор в своей комнате. Глории дома не оказалось. Скорее всего, у нее не было ни малейшего намерения присоединяться к нам с Синди, чтобы выпить и поболтать за компанию. Глория знала, мне свойственно забывать, в какой из вечеров она покидает дом, чтобы навестить родителей.

Я открыл банку сардин и бутылку белого бургундского. Поставил кассету с «Гражданином Кейном» и принялся за ужин, разместив поднос на коленях. Но все время меня не покидали мысли о гневной вспышке Брета Ранселера, смерти Джима Приттимена, тирадах Дронта и о внезапных переменах, происшедших с Синди Мэттью.

К возвращению Глории я уже лежал в постели. Меня не удивило ее позднее возвращение. Я предположил, что ей пришлось разбираться в том «кризисе», который, по словам матери, угрожал ее браку с отцом.

С какими бы сложностями в доме родителей Глория ни сталкивалась, она никогда не позволяла себе возвращаться домой в плохом настроении. Более того, Глория так и кипела от возбуждения. Я почувствовал это еще до того, как увидел ее. Старенький желтый «мини» мог уместиться только на узком пространстве у забора, за которым наш сосед лелеял посадки глицинии. Глория отнюдь не пылала желанием каждый раз проделывать этот трюк, но этим вечером я услышал, как, стукнувшись об обочину, она, не сбрасывая скорости, промчалась по садовой дорожке и остановилась, резко скрипнув тормозами. Прежде чем выключить двигатель, несколько раз нажала на акселератор, который ответил ей довольным урчанием. Я представил себе улыбку на ее лице.

— Привет, дорогой, — сказала она, на цыпочках входя в спальню и таща за собой пластиковый пакет, который, как я знал, содержал в себе кусок орехового торта, изготовленного ее матерью, несколько толстых ломтей домашнего сыра, пирожки и тому подобные изделия, в которых, по мнению семьи, она нуждалась, живя вне дома. — Ну как