Шпионский крючок - Лен Дейтон

через узкий канал моего департамента, где все, кому надо и не надо, будут знать, что запрос исходит от меня. А я должен держаться в стороне, подготовив заранее объяснения, если то или иное из экзотических обвинений Дронта все же окажется правдой.

— Я жутко опасаюсь, что тебе придется довериться этой женщине, — сказала вчера Глория, когда я приехал домой. — Она такая… — Глория замялась, подбирая подходящее слово, — …такая хладнокровная.

— В самом деле?

— Когда ты собираешься увидеться с ней?

— В пятницу вечером поеду сразу же из конторы.

— Могу я с тобой? — спросила Глория.

— Конечно.

— Я, наверно, помешаю вам.

— Да нет, брось. Она и не собирается сидеть за обедом. Разве что пропустим по рюмочке, как она сказала. — Я внимательно наблюдал реакцию Глории. Моя жена Фиона за все те годы, что мы провели вместе, ни разу не позволила себе ни намека на ревность или подозрение, а Глория воспринимала каждую мою знакомую женщину как потенциальную опасность. Особенно ей хотелось вникнуть в мотивы поведения незамужних женщин. Глория явно преувеличивала эти проблемы.

— Если ты в этом уверен, — сказала она.

— Возможно, тебе придется затыкать уши, — предупредил я, имея в виду, что, возможно, речь пойдет о вещах, которые мне потом придется официально отрицать. Их будет отрицать и Синди, и Глории, если ей доведется присутствовать при нашем разговоре, надо быть готовой к тому, чтобы отказаться от услышанного. Под присягой.

Думаю, Глория все поняла.

— Когда возникнет необходимость вам поговорить с глазу на глаз, я отправлюсь в дамскую комнату.

Все же Глория решила не сопровождать меня. Предполагаю, ей просто хотелось узнать, скажу ли я «нет» и с каким выражением лица. Я понимал, что маленькие испытания, которые она мне устраивала, были частью ее опасений на мой счет. Порой мне даже казалось, что решение Глории поступить в университет — тоже испытание, которое должно подвигнуть меня к решению жениться на ней.

Как бы там ни было, вечером пятницы я в одиночку отправился на встречу с Синди. Оно оказалось и к лучшему. Синди пребывала в мрачноватом настроении. Она была чем-то расстроена и вряд ли отнеслась бы с юмором к тому, что за мной тащится Глория. Синди воспринимала ее как очень юную секретаршу, позволившую себе вторгнуться в наши давние дружеские отношения.

«Твое светленькое увлечение» — в словах Синди было все, что она думала о моих отношениях с Глорией.

Я не пытался переубеждать ее. Улыбкой она пыталась подчеркнуть и весомость своих слов, и отношение к равнодушию, с которым я воспринимал ее мнение. Синди привлекательная женщина и сексуальна в той мере, какую могут дать здоровье и энергичный характер. Но я никогда не завидовал Джиму. Его жена была настолько непредсказуема и себе на уме, что я бы никогда не взялся иметь с нею дело.

Синди расположилась в номере на втором этаже. Она сидела на кровати, затягиваясь сигаретой. Рядом поднос с чайником, молочником и чашкой — всего одной — и большая пепельница «Мартини», а в ней груда окурков со следами губной помады. Синди, похоже, отказалась от попыток бросить курить. Она спросила, не хочу ли я выпить. Я должен был бы сказать «нет», но согласился — немного скотча мне не помешает — и вручил ей коробку со снимками надгробных надписей и попытками их расшифровки. Точнее, я попытался ей их вручить. Усталым жестом она отмахнулась.

— Мне не нужно.

— Глория сказала…

— Я передумала. Оставь у себя.

— Здесь нет ровно ничего, что могло бы пролить свет на дела Джима, — сказал я. — Могу ручаться.

Пожав плечами, она поправила прическу.

Какое-то время мы потратили, пытаясь дозвониться до обслуги отеля, чтобы заказать выпивку, и, дожидаясь заказа, болтали обо всем и ни о чем. Впрочем, я не рассчитывал, что меня ждет особенно веселый вечер. Место встречи определила Синди: «Гренд энд Интернейшнл», замшелый старый отель с северной стороны Кенсингтон-Гарденс, скрытый за китайскими ресторанчиками Квинсуэя.

Она сняла номер, уплатила за него вперед, поскольку прибыла без багажа, и предупредила, что через час или около того к ней придет посетитель мужского пола. На Синди был изящный чернозеленый жакетик и облегающая юбка. Воротник (умелая имитация дорогого меха) брошен поперек кровати. Она не была такой высокой и изящной, как Глория, но имела вполне приличную фигуру, и манера, с которой Синди полулежала, опираясь на подушки, подчеркивала ее достоинства. Я попытался представить, какое впечатление моя дама оставила по себе внизу у стойки. Или портье в этой части города перестали обращать внимание на своих клиентов?

Ей был отведен, наверно, один из лучших номеров, но по любым меркам он производил довольно жалкое впечатление. Над потрескавшимся синим фарфоровым рукомойником красовалось потускневшее зеркало. У большой кровати было обшарпанное изголовье, и простыни казались серыми. Синди сказала, что в этом отеле не интересуются личностью постояльцев, но, думаю, она путала неизвестность с неудобствами — что свойственно многим. Если воплощенный монолит викторианских времен был тем местом, где Синди не опасалась встретить кого-либо из своих знакомых, то я воспринимал его иначе.

Мне не раз приходилось бывать здесь. В 1974 году, сидя у стойки бара, я передал из рук в руки прекрасный старый автоматический пистолет «зауэр» человеку по имени Макс. Он погиб, спасая мою жизнь во время последнего «незаконного» пересечения мною границы. Это было отличное оружие небольшого размера, лучшее из того, что выпускалось; его синеватая сталь истерлась, но он не часто был в ходу. Как я предполагал, Макс предпочел его потому, что во время войны это было излюбленное личное оружие высокопоставленных офицеров немецкой армии. Насколько мне известно, Макс был антифашистом, но искренне уважал своих врагов за их умение выбирать оружие.

Вряд ли в те времена отыскался бы день, когда я не думал о Максе. Как и Дронт, он был из американизированных пруссаков и относился к тем достаточно интересным людям, которые, скитаясь из города в город, меняли одну работу за другой. И как-то так получалось, что города, в которых они оседали, неизменно оказывались горячими точками, а работа, за которую брались, опасной и жестокой, как правило, связанной с нарушениями закона. Но Макс отличался от всех прочих — бывший полицейский детектив из Нью-Йорка, который постоянно пребывал в состоянии настороженной готовности, присматриваясь ко всем, с кем ему доводилось работать, но особенно ко мне, самому младшему члену его команды.

У Макса была совершенно потрясающая память на стихи, и его знания простирались от терцин Гете до текстов мюзиклов Джилберта и Сюлливана. И если я еще мог