Шпионский крючок - Лен Дейтон

— И Лизл все нравится?

— Конечно. Я же только что сказал тебе.

— До завтра, Вернер.

— Пакет может быть к тому же и объемистым.

— Не беспокойся, Вернер. Я же сказал, что доставлю его.

— Если на таможне потребуют пошлину, заплати. Ингрид хочет, чтобы у нее были подходящие занавески, чтобы сразу же повесить их.

— О'кей.

— Ты останешься на ночь? У нас есть номера.

— Спасибо, Вернер. Не откажусь.

— Ингрид испечет потрясающий поппель-хоппель.

— Уже лет двадцать не ел поппель-хоппель, — сказал я. — Во всяком случае, настоящий.

— Со своими травками, — добавил Вернер, — которые она держит в секрете. Со свежими яйцами и свежими травками.

— Похоже, Ингрид прижилась, — сказал я.

— О да, — согласился Вернер. — Еще как прижилась.

Добираясь до Берлин-Тегел, я не раз выругал и Вернера и Ингрид, а заодно рулон материала для портьер. Таможенник посмотрел, как я сражаюсь с ним, и лишь усмехнулся. В Берлине даже таможня проявляет к тебе гуманность.

Вернер немало потрудился, чтобы запихнуть груз на заднее сиденье своего новенького серебристого «БМВ» седьмой серии, но все же конец рулона высовывался в открытое окно.

— Нет, это не ты, Вернер, — сказал я, когда увидел, как он с незаурядным мастерством, которого я в нем не подозревал, выруливал в оживленном движении. — И эта блестящая новенькая машина с мощным двигателем. Это не ты, Вернер.

— Я изменился, Берни.

— Взявшись управлять гостиницей?

— Именно так. Взявшись управлять гостиницей, — ухмыльнулся он каким-то своим потаенным мыслям, продолжая гнать «БМВ» в плотном потоке машин, который характерен для Западного Берлина в эти утренние часы. Калорифер был включен, потому что от низко нависших серых туч, обещавших дождь, тянуло холодом. Пешеходы кутались до ушей. Весна не спешила осчастливить Берлин.

Он высадил меня у конторы Фрэнка Харрингтона. Когда-то здесь я начинал отрабатывать свою зарплату. Фрэнк и двое его старших помощников методично вколачивали в меня последние директивы из Лондона. Каждые десять минут у меня то перехватывало дыхание, то вырывалось неприличное выражение, когда я сталкивался с совершенно непрактичными или просто дурацкими замечаниями, поступавшими от одного из комитетов лондонского Центра. Я находился здесь лишь для того, чтобы был человек, на голову которого сыпались бы упреки в адрес полевого отделения, и все понимали, какая мне отведена роль. Так что оставалось лишь улыбаться, пожимать плечами и как-то выкручиваться. Когда наконец эти игры закончились, я смог отказаться от отведенной мне роли, получив гораздо более приятный статус Бернарда Сэмсона, бывшего полевого агента берлинского отделения.

Примерно к половине седьмого с делами было покончено. Дождь прекратился, но в воздухе висела водяная пыль. Конторы и офисы опустели, их обитатели высыпали на улицы. Реки сияющих огней отражались в мокром асфальте улиц. Машина доставила меня до гостиницы Лизл Хенних. Стоя под моросящим дождичком, я внимательно пригляделся к фасаду: если даже Вернер и произвел какие-то изменения, с улицы они не были видны. Передо мной тот же самый старый дом, который я знал с детства. И вокруг те же кварталы домов по Ку-Дамм, примыкавшие к Цоо. Они были воздвигнуты для нуворишей на рубеже столетий сообразительными подрядчиками, и лепнина из бородатых богов и грудастых нимф подбиралась по каталогам, ибо все заказчики хотели придать своим особнякам пристойный вид. Некоторые из них сегодня представляли собой гротескное зрелище.

Работа советской артиллерии, ковровые бомбардировки англо-американского военно-воздушного флота не лучшим образом сказались на состоянии берлинских зданий. Дом Лизл тоже был в оспинах — щербинах и выбоинах. После войны на нем обновили крышу и застеклили пострадавшие широкие окна верхнего этажа. В последний раз ремонт здесь был лет сорок назад.

Я оттянул тяжелую дверь, вошел внутрь и стал подниматься по лестнице. Под ногами лежал новый ковер густого красного цвета, медные дверные ручки блестели так, словно были отлиты из чистого золота. Вдоль маршей лестницы тянулись сверкающие канделябры, и в чистых зеркальных панелях стен многократно отображался мой облик. Еще внизу я услышал звуки пианино. «Обними меня, и моя нежность приникнет к тебе…» — следовал каскад импровизаций. За инструментом сидел Вернер, его вкрадчивую и темпераментную манеру исполнения я узнал бы где угодно. Должно быть, Вернер в состоянии душевного подьема, раз он так играет.

«…И нет никого, кроме тебя». Кто-то переместил большое пианино так, что оно стало центром «салона». Я не понял — то ли его выкрасили в белый цвет, то ли приобрели новое. Тут же в комнате появились удобные мягкие кресла коричневой кожи. Вся коллекция памятных снимков Лизл с дарственными надписями берлинских знаменитостей, блиставших много лет назад, обрела новое расположение — один снимок рядом с другим, — покрывая все стены. Кого здесь только не было! Эйнштейн, Фуртвенглер, Штраус, Геббельс, Дитрих, Пискатор, Брехт, и на всех снимках экстравагантные заверения в любви к Лизл или к ее матери — фрау Вислицени, — которая когда-то принимала у себя весь Берлин.

Гостей в гостинице вроде не так много. Компания из четверых датчан, которые, не обращая внимания на музыку, оживленно болтали о чем-то, и уединившаяся у стойки бара парочка, не отрывавшая друг от друга глаз. Я перехватил быстрый взгляд Ингрид Винтер, когда она с подносом спускалась по лестнице. На ней было очередное платье из ее коллекции нарядов «фермерская жена, отправляющаяся в церковь»: высокий зашнурованный воротничок и длинная, до лодыжек, юбка. Она мне улыбнулась.

Вернер поднял глаза от клавиш. Увидев меня, он перестал играть.

— Берни! Я же говорил тебе по телефону — я бы подъехал и подхватил тебя. Ужасный дождь… — Он взглянул на мое промокшее пальто.

— Фрэнк дал мне машину.

Из кресла в углу донесся требовательный голос Лизл:

— Чем ты там занимаешься, Бернд? Иди сюда и поцелуй свою Лизл! — Несмотря на все недомогания, голос ее звучал бодро. На Лизл был красный халат с цветами. Лицо покрывал слой макияжа и украшали искусственные ресницы, которыми она хлопала, как школьница. Когда я склонился к Лизл, меня обдало сильным запахом духов. — У тебя все пальто мокрое, Бернд, — сказала она. — Снимай его. Скажи Кларе, пусть просушит на кухне.

— Все в порядке, Лизл, — отозвался я.

— Делай, как тебе сказано, Бернд. И не упрямься. — Стянув пальто, я вручил его престарелой Кларе, которая материализовалась словно бы из ниоткуда. — А потом спустись в бойлерную. У нас опять насос барахлит. Я им говорю, что ты всегда с ним справлялся.

— Попробую, — без особой уверенности пообещал я. Лизл неизвестно почему считала, что я провел