Вы заказывали убийство… - Станислав Александрович Гурин

и впечатления, чем больше их будет, тем скорее кончится кошмар и она станет нормальным человеком. Но она понимала также, что все ее старания пойдут насмарку, если не будут найдены и обезврежены истинные виновники трагедии. Но кто это сделает? Ясно, что не она сама. Милиция? Отпадает. Та давно умыла руки: «Все злодеи мертвы! Вы живы! Вам не о чем волноваться». Тогда кто?.. А страх засел в ней глубоко и прочно.

Емеля смотрел на историю с Любой несколько иначе, чем милиция, и потому из больницы перевез ее не в ее жилище, а к себе домой и постарался сделать это скрытно – во всяком случае, так, чтобы никто из милиции, врачей и тем более посторонних людей об этом не знал. Все, что просила Люба, – одежду, записи, фотоархив, – он, соблюдая все ту же осторожность, переправил из ее коммуналки к себе на квартиру.

Тренировки, бассейны, физиотерапию Люба перемежала с работой над задуманными статьями, систематизацией фотоархива, походами в редакции, театры, на выставки, в кино, изо всех сил стараясь до отказа заполнить каждый день.

Метерлинковская «Ундина» во МХАТе увела ее в другой мир, в полную, столь желанную «отключку». Тут воедино слились два прекрасных спектакля: один – на сцене в богатых сказочных декорациях, другой – в зрительном зале, заполненном детьми, где искренние переживания, единые вздохи и восторженные вопли чередовались с замираниями и полной тишиной.

Несколько дней она находилась под впечатлением чудного спектакля, пока не попала в Манеж на международную выставку современной фотографии. То, что она увидела там, немало озадачило ее: или мир свихнулся, или она сама полная дура, решила она.

На одном из стендов российских фотомастеров были выставлены цветные и черно-белые крупноформатные фотографии полуобнаженных фотомоделей на фоне кладбища и того, что на нем происходит во время похорон.

Визитной карточкой стенда была метровая фотография в отличном техническом исполнении. Красивая молодая женщина в черной элегантной накидке и туфельках с высокими каблуками на босую ногу, в широкополой черной шляпе с ниспадающей с нее на большие холодные глаза сеткой, как бы присела над биде, уперев руки в талию и таким образом раздвинув локтями накидку и обнажив голое тело. Крупно, выразительно, почти как на приеме у гинеколога. Позади нее гроб с небритым покойником и скорбными лицами родственников, гробовщики в ватниках и с лопатами, горка свежей земли.

Посетители обстоятельно, неторопливо рассматривали каждый снимок и не спешили опустить глаза или перейти к другим стендам.

В огромном зале стало душно. «Что происходит? – думала Люба. – Я чего-то не понимаю. Ведь мои снимки никто не пустит сюда, в главный выставочный зал России! Они никому не нужны. И не только снимки, а и статьи, репортажи и вообще все, что я делаю. Зачем я, часто рискуя жизнью, фотографирую, пишу. С кем-то борюсь, что-то доказываю? Ради чего и кого?! Ради вот этого милого молодого человека, который никак не шокирован и не может оторваться от гнусного, надругающегося над самой человечностью стенда?.. Зачем я живу? Мне наступают на пятки, зажимают рот, в меня стреляют, а я не сдаюсь, рыпаюсь, кричу и что-то снова и снова доказываю. И обо мне еще говорят, что я все время нахожусь в гуще событий, в гуще жизни… Они ошибались! Вот она, жизнь, за которую, оказывается, я боролась!.. А если и это не жизнь, то где же она, жизнь?»

…Они не танцевали, а просто стояли, обнявшись. Моросящий, почти невидимый дождь прибил волосы на непокрытых головах и тонкими струйками стекал по щекам и шее.

– Неужели ты любишь меня, Емеля?

– Странный вопрос. – Он поцеловал ее в мокрые волосы.

– Каждая женщина помнит день, когда она потеряла девственность, но ни одна женщина не скажет, когда она потеряла женственность. Я ведь никакая не женщина. Не хранительница очага, не мать, не нежнейшее создание, достойное того, чтобы ее носили на руках. Я рабочая лошадь, машина, бесполое существо с острыми зубами и грубыми крепкими руками, которое вступает в схватки, выводит на чистую воду, ковыряется в дерьме, ругается матом, носит штаны и эти гадкие неуклюжие кроссовки! И название-то какое гадкое: кроссовки! Чтобы каждый день, каждый час, не снимая их, как можно быстрее бежать и бежать! Я забыла, когда последний раз надевала платье! Ведь все это не свойственно, противно самому женскому существу. Женщине обольщать, рожать, воспитывать. – Она запрокинула голову и закрыла глаза, и слезы смешались со струйками дождя.

– Ты моя самая красивая и самая замечательная женщина. – Емеля легко поднял ее на руки. – Ты мое чудо. Мое сокровище. – Он целовал ее в мокрые глаза, губы, щеки.

– Еще… еще… еще… – тихо просила она, и он целовал и целовал ее.

Ему и самому пришлось нелегко в этот тяжелейший месяц, когда жизнь как бы переломилась надвое: на то, что было до, и все то, что будет после… Он не только привел в порядок заброшенный автомобиль, но и восстановил свою профессионально-физическую форму, в чем очень помог товарищ по колледжу Валерий, выхлопотавший ему, как бывшему сотруднику, доступ в спортзалы и тиры конторы.

Частые встречи и откровенные разговоры еще больше сблизили их.

Емеля во всех подробностях рассказал ему о деле, которое хотел распутать, и заручился его обещанием помогать всем, чем только сможет. В один из вечеров Валерий намекнул Емеле, что он мог бы вернуться в контору, где создавался новый перспективный отдел… Емеля отказался.

– Вернуться в контору – моя мечта, но сейчас это невозможно. Моя жизнь никогда не будет спокойной, пока я не возьму за глотку того, кто хочет смерти Любы. Только так я смогу защитить…

– Наши возможности как раз и помогут тебе осуществить это, – сказал Валерий.

– Ошибаешься, – Емеля грустно улыбнулся. – Ты не хуже меня видишь, что наша демократия каким-то хитрым образом повернулась к народу спиной. Законы защищают не Любу, а бандитов. Вернувшись в контору, я должен буду блюсти эти законы и заранее докладывать по команде не только о каждом своем шаге, но и о намерении сделать таковой. С бандитами я должен вести диалог на их языке. Я использую все, чему меня когда-то обучили, но о законах забуду. И я выйду на них. Я знаю, где они окопались.

– Тебе не дает покоя тот телефон?

– Да. У меня в руках два конца оборванной нити…

– Ты совсем холодная, – сказал Емеля и отнес Любу в дом. День угасал. В избе было тепло и уютно. В печи трещали дрова, пахло борщом и котлетами. Матрена Васильевна накрывала на стол. Она знала о беде, случившейся с дочерью, знала, что обидчики – те самые бандюги, что приходили якобы напиться, – наказаны, но ей все равно было страшно вдвойне