Разящие огни грехов - Гера Фотич

Фома знал: смотри не смотри, а собирать придётся. В душу снова нагрянуло огорчение. Ещё вчера с приятелем они планировали после завтрака играть в индейцев и сделали заготовки для луков и стрел. Оставалось лишь подобрать подходящую верёвку для тетивы. Её мог найти только дед, и дабы как-то подыграть, улыбнулся, постарался сказать как можно радостней:

– Хорошо, дедушка!

Сомов подошёл к нему вплотную и мягко погладил светлые длинные волосы внука большой мозолистой ладонью. Хотел заглянуть в отведённые, хранящие скрытую обиду, голубые глазки, сказать что-то ласковое, но не сдержался. Подумал, что в современных условиях войны воспитание должно быть мужское. Покачал головой, произнёс с укором:

– Экую гриву ты отрастил, глаз не видать, точно в монахи собрался? На войне не часто доводится душ принимать! Куда твоя мать смотрит? Может, подстричь тебя как у нас на флоте?

Фома резко дёрнул головой, сбрасывая ладонь деда, недовольно засопел остреньким курносым носиком.

Дед понял, что перегнул, смущенно коснулся усов, сменил тон:

– Ну, ты сам подумай, яблоки гниют на земле, а ребятишкам в радость поесть свежих фруктов. Кто о них позаботится? Родителей-то нет! Небось, уже и забыли, как настоящий белый налив пахнет! Вот Отец Никодим какой довольный был, когда мы им яблоки в пустынь привезли позавчера! Благословил тебя за труды, похвалил, обещал помолиться за наше здравие. Ну, согласись – жалко же, если яблоки сгниют на земле, а?

– Жалко, дедушка, – безразлично подтвердил Фома. Он подумал, что пока будет собирать эти яблоки и отвозить, проснётся мама и уйдёт медитировать на природу, друг Гордей не застанет его дома, а соперники по компьютерной игре обойдут, и придётся снова плестись в хвосте, выходить на новый уровень самостоятельно. К тому же яблоки собирать он не любил, да и всё остальное, что выращивал на своём участке дед: смородину, малину, груши, черешню, фейхоа. Но изредка приходилось. Когда ягода созревала и готовилась опасть, дед объявлял большой сбор, выдавал всем глубокие металлические миски.

Тучная телом круглолицая бабушка Оля вместе с ними садилась под куст и, ловко обирая ветки полными руками, быстро наполняла ягодами посудину. Иногда, когда дед не видел, она как бы невзначай черпала полную пригоршню из своей миски и высыпала внуку, хитро подмигивала рыжим деревенским лицом.

Фома собирал медленно по одной ягодке. Мешали толстые кожаные перчатки большого размера, неловко сидящие на руках. Когда-то давно его укусила пчела, но он это забыл, и только регулярные мамины напоминания того случая нагоняли на Фому панический страх перед всем жужжащим и стрекочущим в воздухе.

Голос деда снова стал ласковым, на круглом розовом лице появилась сладкая улыбка, усики вздёрнулись.

– Это совсем не долго. Пойдём завтракать, наберёмся силёнок и за работу!

Фома молча зашёл в дом. Вслед за дедом вымыв руки, хотел сесть за стол. Но Сомов с укором вздохнул, строго покачал головой и махнул, подзывая его к себе. Одной рукой обнял мальчика за плечо, прислоняя к своему боку, а второй начал креститься, глядя на большую икону в углу, зашептал, тихонько шевеля тонкими губами под ухоженными усиками:

– Oтче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго… Фома привык к постоянным благословениям и дедовским молитвам. Не возражал, когда Семён Петрович осенял его крестным знамением, провожая ко сну или встречая утром, нежно целовал в лоб. Но молитвы зубрить не заставлял и креститься не учил, хотя было заметно, что ему этого очень хотелось.

Бабушка Оля накрывала на стол, суетилась округлым маленьким телом, пухлыми быстрыми руками держала черпак, раскладывала по мискам кашу, выставляла варенье, резала белый хлеб, ласково поглядывая на мужчин добрым беспокойным взглядом. С недоумением бормотала: «Вроде сковородка котлет была в холодильнике, не знаю уж куда делась, может, съели, а я забыла?»

Семён слышал бормотанье жены, мстительно ухмылялся посапывая.

Ожидая свою тарелку, Фома пытливо смотрел в румяное лицо деда. Душу всколыхнула затаённая обида. Увидев, что тот ничем не занят, откинув чёлку с глаз, позвал:

– Дедушка!

Сомов повернулся и с трогательной улыбкой посмотрел на внука.

– Дедушка, почему вы меня называете «Турок»?

Семён Петрович от неожиданности замер, затем надменно хмыкнул:

– А кто же ты? – пригладил усы, подтверждающе закивал. – Турок и есть! Мать твоя сказала, что вы гражданство турецкое получили!

Лицо мальчика вспыхнуло от негодования, он надменно поднял подбородок:

– Тогда зачем вы каждое утро заставляете меня стоять на холоде по стойке «смирно» и слушать гимн России?

Бабушка замерла с половником в руках, маленькие глазки округлились.

Сомов ошарашенно умолк, задумался, брови хмуро сдвинулись к переносице, румянец сошёл. Почувствовал нелогичность своих поступков, хлебнул несколько ложек каши, осторожно отшутился:

– Это я тебя в нашу славянскую веру возвращаю!

– А маму вы уже вернули? – надменно с ехидцей поинтересовался Фома и криво усмехнулся.

Бабушка улыбнулась, ставя перед ним тарелку с едой.

Дед глубоко вздохнул. Лицо напряглось, поджимая губы, носогубные складки стали глубже, в голосе послышалась злость:

– Мать твоя точно родилась турчанкой или кем-то там ещё… но не русская это точно! Нехристь! Не от меня! Надо бабушку Лену спросить. Только отсыпается целыми днями. А потом в исподнем по дому ходит с бокалом как привидение. Ночью приехала, а уже все кружки к себе в комнату перетаскала, чай налить не во что.

Фома в упор посмотрел на деда чистыми голубыми глазками, поднял остренький носик:

– Вы знаете, дедушка, если бы у меня был внук, я бы его не обижал и заботился о нём! Был ласковым и добрым!

Семён усмехнулся, но укор внука показался ему серьёзным, и он решил улыбнуться, растянул губы в приветливой улыбке:

– Я тоже добрый и ласковый!

– Какой же вы добрый, если постоянно обижаете меня и маму? – В глазах мальчика отразилось вежливое недоумение.

– Я обижаю, чтобы вы стали лучше, – поучительно произнёс Сомов.

Фома покачал головой, в его взгляде промелькнуло упрямое недоверие:

– Вы знаете, дедушка, мне кажется, что этого делать не стоит! Нельзя обижая человека, тем самым делать его лучше!

Бабушка Оля с осторожным удивлением слушала диалог родственников, но боясь продолжения, легонько стукнула своей пустой тарелкой по столу, привлекая внимание:

– Хватит вам спорить за столом! Перемирие! Здесь все дружно едят! – намазала маслом кусочек булки,