Один из нас виновен - Стив Кавана

Но угадайте что? У копов, которые любят мухлевать, приложение порой «не работало» или «не ловило сеть». Тогда они возвращались к бумажному блокноту — на всякий случай. И могли подогнать показания под человека, которого хотели арестовать, вписав подробности позже.

По словам ночного сторожа, он описал Дженнаро сорокалетнего чернокожего мужчину с короткими волосами и татуировкой на лице. Эрролу было чуть за двадцать, никаких татуировок у него не было, зато дреды были самые настоящие.

Вот это я и хотел обсудить с Шилтоном. Пока он отвергал все приглашения поговорить о мировом соглашении. Я решил попробовать ещё раз, до появления судьи.

Вставая, я похлопал по высокой стопке юридических томов, которую сложил слева на нашем столе, и подошёл к Шилтону. Парень молодой — впереди долгая карьера по части порчи чужих жизней. Он поднялся, скривив ничем не примечательное лицо. Высокий, худой, бледный. Представилось, как по вечерам он хохочет над роликами в «ТикТоке», где полицейские избивают прохожих.

— Поверь, тебе не нужен этот процесс. Давай сейчас договоримся на условиях, которые устроят всех. Эрролу — двадцать пять тысяч компенсации, город не признаёт ответственность, соглашение закрываем от публики, чтобы не было дурной прессы. И ещё одно: Дженнаро оставляет Эррола в покое. Копы не трогают его семью.

Голос у Шилтона был высокий и визгливый, будто половое созревание обошло его стороной.

— Ты с ума сошёл, Флинн. Знаю, сторож ждёт за дверью, чтобы дать показания. Только ты забываешь: четыре часа он просидел под дулом пистолета, до этого отработал четырнадцатичасовую смену и был слишком измучен и напуган, чтобы помнить, что рассказал полиции. А у Дженнаро есть запись в блокноте, подтверждающая его воспоминания об описании преступника. И описание, разумеется, совпадает с твоим клиентом. Сторож записал, что сообщил Дженнаро? Нет. Если он не записал это той ночью, значит, этого не было.

— Дженнаро изменил описание в блокноте под Эррола уже после ареста. Что случилось дальше, мы оба знаем. Он снова пришёл к сторожу, сказал, что нашёл грабителя, опасного типа, которого нужно убрать с улиц, и показал фотографию Эррола. Только не предусмотрел, что сторож окажется порядочным человеком и не поддастся давлению, когда его заставят опознать Эррола. Послушай, двадцать пять тысяч не разорят город, просто...

— Сторож тогда записал описание, которое дал Дженнаро? Нет. Я уже сказал: не записал — значит, этого не было. В суде тебе этот довод не отбить.

— Мне и не придётся, — сказал я.

— Это ещё почему?

— Потому что вообще не придётся ничего доказывать словами. Я не стану выступать перед присяжными со вступительной речью, даже не задам ни единого вопроса. Выиграю это дело, не произнеся ни чёртова слова. Закон на моей стороне, — сказал я и указал на стопку юридических книг.

— Удачи, — бросил Шилтон.

Я вернулся к нашему столу и сел рядом с Эрролом. Он повернулся к семье. Его жена Шавон и бабушка, которую мне представили просто как «Бабушку», будто она приходилась бабушкой всем на свете, сидели за нашим столом на зрительских местах.

Эррол выглядел встревоженным. Бабушка ободряюще сжала ему руку.

Тут вошла судья. Мы встали, приветствуя её. Потом, когда все снова расселись, она велела пригласить присяжных.

Я открыл один из материалов, раскрытых сторонами по делу: фотокопию блокнота Дженнаро. Приложение, конечно, «не работало», и он воспользовался бумагой. Почерк аккуратный, неторопливый.

В левом нижнем углу страницы стоял жирный номер: 59. Я вызвал подлинный блокнот в суд повесткой. Не получил права его изучить — только потребовал, чтобы его предъявили в зале. Шилтон передал мне копию записи, относящейся к делу Эррола, со страницы 59. Остальные записи мне были недоступны: там содержались сведения о других полицейских вызовах.

Перед этой проблемой закон был бессилен. Я хорошо представлял, как Дженнаро внёс ложную запись с описанием Эррола вместо того, что на самом деле сообщил сторож. Но без блокнота доказать это не мог.

А по закону увидеть его мне не полагалось.

Шилтон поднялся и произнёс вступительную речь. Объяснил присяжным: если они поверят офицеру Дженнаро и его записи, сделанной сразу после разговора со сторожем, то у полиции имелись достаточные основания для ареста. Затем вызвал патрульного к свидетельской трибуне.

Задние двери зала распахнулись, вошёл полицейский в форме. Дженнаро был ниже Шилтона и куда круглее. Этакий бульдог на двух ногах: комок мышц и жира, ни намёка на шею, красное лицо.

Толстой левой рукой он крепко сжимал блокнот.

Чтобы добраться до трибуны, Дженнаро предстояло пройти по центральному проходу между рядами зрителей, миновать деревянную калитку, отделявшую публику от адвокатов, а затем пройти между столами сторон.

Когда он поравнялся со мной, я откинулся на спинку стула и вытянул ноги.

Моя левая лодыжка зацепила его правую ступню. Дженнаро полетел вперёд лицом вниз, вскинув руки, чтобы смягчить падение.

— Господи, простите! — Я вскочил, пожалуй, чересчур поспешно, и, бросившись ему помогать, опрокинул стопку из пятнадцати юридических томов на своём столе.

Тяжёлые книги с грохотом посыпались на пол вокруг Дженнаро. Я схватил его за левую руку и помог подняться.

От смущения он покраснел ещё сильнее.

— Вы целы? Боже, извините, — сказал я.

— Нормально. — Он стряхнул мою руку, нагнулся за упавшим блокнотом, поднялся на трибуну и принёс присягу. Я тем временем собрал свои книги и сложил обратно на стол.

Шилтон дал Дженнаро несколько секунд устроиться, а потом начал допрос.

—