Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

– Значит, нет никаких подвижек? – осведомился Хайнлайн с идеально выверенной долей возмущения. – Иоганн был моим единственным другом, и его убийцы все еще на свободе?

Расследование, возразил комиссар, находится в надежных руках коллег из Федерального ведомства уголовной полиции – опытнейшей группы специалистов и тайных агентов, обладающих не только богатым оперативным опытом, но и безукоризненным техническим оснащением.

Хайнлайн сгорал от нетерпения узнать подробности, но лишние вопросы могли лишь усилить подозрительность комиссара Шрёдера, поэтому он вместо этого с озабоченным видом поинтересовался судьбой пропавшего господина Пайзеля, о котором, как и ожидалось, не было никаких новых известий. Хайнлайн с облегчением откинулся на спинку скамьи, попросил передать госпоже Пайзель его искренние соболезнования и попрощался, добавив в завершение – как уже вошло у него в привычку, – что всегда готов ответить на любые вопросы в любое время дня и ночи.

После этого Хайнлайн с невозмутимым видом докурил свою сигару, прислушиваясь к гортанному граю вороньих стай, что кружили в голых узловатых кронах деревьев, и провожая взглядом неспешный поток проезжавших автомобилей, а также змеевидную очередь у закусочной, которая, как всегда под вечер, начинала расползаться вдоль тротуара.

Над ним отворилось окно; на подоконнике возник молчаливый господин Умбах и, склонившись над горшками с цветами, принялся за переноску своих сиренево-алых гераней в тепло квартиры, спасая их от надвигающейся осенней стужи. Он пожелал домовладельцу приятного вечера; тот, ответив вежливой улыбкой, направился в дом, с облегчением и тихой гордостью помышляя о том, что последняя сданная квартира пребывает ныне в руках столь добропорядочного и ненавязчивого жильца.

Когда же через два часа господин Умбах впервые со дня своего заселения позвонил в дверь квартиры Хайнлайна, тот ожидал дружеского упоминания о какой-нибудь мелкой неполадке или просьбы устранить какой-либо недостаток. Однако господин Умбах не думал ни о протекающем окне, ни о заплесневелой стене, и, когда он изложил свое дело, Норберт Хайнлайн – который как раз в этот момент относил ужин Марвину – осознал еще одну, на сей раз весьма тяжелую ошибку.

Сдержанность господина Умбаха имела веские основания. Незаметность – одна из важнейших предпосылок деятельности, которая по большей части протекала в тени; деятельности, в которой последний оставшийся жилец Хайнлайна был истинным мастером.

Глава 68

Господин Умбах и впредь был расположен к крайней сговорчивости и проявлял учтивость.

Он продемонстрировал Хайнлайну установленные повсюду в здании «жучки» и камеры, благодаря которым был прекрасно осведомлен не только о происходящем в соединительном коридоре, но и о всех передвижениях в холодильной камере. Хайнлайн оказался не единственным, кто пребывал в блаженном неведении: даже Адам Морлок так и не заметил, что на протяжении долгих месяцев находился под неусыпным наблюдением тайного агента. Однако это открытие могло служить лишь слабым утешением. Куда болезненнее была последняя – и, быть может, самая жестокая – ошибка в суждении: она касалась его самого. Это служило слабым утешением, ибо Хайнлайн столкнулся с последней, но самой роковой своей ошибкой – на этот раз в оценке самого себя.

Многие ночи он, раздираемый угрызениями совести, ворочался без сна на своей узкой постели. Он винил себя в смерти всех этих людей, но в конце концов списал все на свою безобидную доверчивость (даже в гибели бедного пса обвинял лишь собственную наивность), ведь сам он, по крайней мере, непосредственно к их кончине руки не приложил. И вот теперь перед ним возникли противоположные доводы.

В ту ночь, когда погибла госпожа Роттман, Хайнлайн заметил какое-то движение за дверью квартиры господина Умбаха. Как впоследствии выяснилось, тот оказался невольным свидетелем того, как Хайнлайн с помощью Марвина спускал в подвал тело своего отца, и из-за щели в занавеске проследил за тем, как их застала на лестнице госпожа Роттман. Он подтвердил, что Хайнлайн встал заслоном перед Марвином и сделал едва различимый, но недвусмысленный жест защиты, а также видел, как госпожа Роттман действительно оступилась. Но вовсе не споткнулась – как полагалось, – а, резко отшатнувшись, ударилась спиной о холодные железные перила.

Следовательно, боли в спине у Хайнлайна возникли вовсе не из-за отчаянной попытки предотвратить падение госпожи Роттман. Толчок, отправивший ее в бездну, потребовал от него немалых физических усилий, и не было удивительным то, что при этом он потянул себе мышцу.

Разумеется, Хайнлайн возражал со всей возможной решимостью. Господин Умбах, неизменно вежливый, ограничился тем, что открыл на своем ноутбуке видеозапись с последнего визита бедняги господина Пайзеля. Камера, скрытая в узкой щели между двумя вентиляционными шахтами, запечатлела кухню до мельчайших деталей. Звук был отключен, однако Хайнлайн без труда «слышал» разговор: огорченное, но решительное покачивание головы Пайзеля в ответ на отчаянные мольбы о рассрочке, его ободряющая улыбка и слова о том, что новая вентиляционная система – это инвестиция в будущее. Но дальше события заметно расходились с той версией, которую сам Хайнлайн запечатлел в своей памяти и в которой слишком поздно заметил отравленный паштет. На видеозаписи он стоял вовсе не спиной к Пайзелю, а лицом к нему и мог бы одним движением руки выхватить тарелку из его рук. Когда же Пайзель поднес вилку ко рту, Хайнлайн действительно сделал движение, но тут же одумался и отвернулся, не в силах вынести следующего мгновения.

Этой же камерой была запечатлена и мучительная агония Адама Морлока. Господин Умбах полностью разделял мнение Хайнлайна, что это было трагической случайностью. Но как быть с тем, что последовало за этим?

А как же пес? Не испытал ли Хайнлайн удовлетворения? Не была ли та кара в его глазах – столь молчаливая, столь неизбежная – справедлива после всех этих бесконечных загрязнений в подъезде, ночного лая, что рвал на куски тишину, и панического страха и омерзения, что бедный Марвин терпел от той озлобленной псины?

И не мелькнула ли у него схожая мысль и по отношению к Никласу Роттману? Одного решительного предостережения было бы достаточно, но вместо этого Хайнлайн выжидал наверху, у самой кромки лестницы, позволяя тому безмолвно шагнуть навстречу своей гибели. Роттман ведь был еще жив, еще дышал, когда они с Марвином внесли его в холодильную камеру. Он царапался, истерически и тщетно, до крови – ногти его выдрались с мясом, – в неуклюжей попытке освободиться. Хайнлайн был уверен, что Роттман мертв, когда они с Марвином спускали потоп. Так ли это было на самом деле? Они набросили покрывало, но из-под него все еще торчали скрюченная рука и сапоги… Не вздрагивали ли тогда его пальцы?

По крайней