Аромат апельсинов - Кэти Джордж

одного момента до другого. Возьмем бамбино. Когда тетушка Мод обнаружит, что ее диковинка снова исчезла, какие будут последствия? Но я не собираюсь сейчас об этом думать. Разберусь с этим, если и когда останусь в живых.

Все эти но и если… если то, если это… Думаю, именно они и сводят меня с ума.

* * *

В церкви тихо. Что ж, сейчас середина дня.

Я и не заметила, что лето уже наступило и на улице тепло. Можно было рассчитывать, что и в церкви тоже тепло, но это не так. Здесь холодно. Но воздух легкий и сухой, а не тяжелый и влажный, и лишь слегка пахнет мастикой для полов, а когда я поднимаю голову и смотрю вверх, на высокий потолок, такой далекий, свет, падающий из окон, кажется еще чище обычного.

Свечи у алтаря горят ярко, их пламя поднимается ровно, не колышимое ни единым порывом ветра, и я думаю о том, как мало нужно, чтобы задуть свечу, погасить свет. Думаю об Оливере и о том, как мало нужно, чтобы задуть его жизнь… его свет… и погрузить меня в темноту.

Я проскальзываю в свое убежище в темном углу, на одной из скамей в задних рядах. Там я закрываю глаза, складываю ладони и молюсь.

Не заблуждайтесь. Я нечасто это делаю. И даже не знаю, что надо говорить. Ни малейшего понятия не имею. Если не считать «О Боже! О Боже», а это едва ли сойдет за молитву. Верно? Но сейчас я испытываю настолько сильное смятение, что само это действие наверняка должно пойти мне на пользу.

Представляю себе, что бы надела на свадьбу, если бы у меня были средства… Отделанное кружевом платье с облегающим вышитым корсажем и длинными рукавами… Бирюзовое, под цвет моих глаз? И пара светло-голубых сапожек из мягкой кожи, которые не жмут, и кружевные перчатки, и венок из цветов… Может быть, маргариток? Обожаю маргаритки. Они простые. Скромные. В них нет жеманности. И да, букетик маргариток в руках…

Нэнси! Соберись! Это же все несерьезно!

Глава 38

Воспоминание о том, что я сделала, о том, что ходила к мисс Роуз Мейли, гложет меня. Ведь Фейгин и Сайкс поделились со мной своими тайными планами, потому что были полностью уверены в том, что я достойна доверия! А в иные моменты я размышляю о том, что Фейгин и Сайкс тащат меня все глубже и глубже в бездну преступлений и горя, откуда нет спасения. А порой я начинаю испытывать жалость к старому козлу, ведь если из-за моего поступка с ним что-нибудь случится, то вина за это ляжет целиком и полностью на меня.

А иной раз меня одолевает соблазн замужества, и я думать не могу ни о ком, кроме мистера Руфуса, и мечтаю, чтобы он каким-нибудь волшебным образом избавил меня от тяжелой доли. Помог мне исчезнуть. Но какой ценой?

А еще я думаю об Оливере. И о том, что сказала тетушка Мод. Вспоминаю дрожащую ладошку мальчика в моей ладони. Вызываю в памяти его невинное лицо в тот раз, когда он уснул у меня на руках. Это был единственный раз, когда я почти ощутила себя матерью…

День и ночь меня терзает неопределенность. Я больше не могу ни спать, ни есть, ни вести привычную жизнь. Я чувствую, что похудела и бледна как свечка. Временами разражаюсь пронзительным смехом тогда, когда нет ни малейшего повода для веселья, а порой я сижу у огня, молчаливая и печальная, и предаюсь грустным мыслям.

Если что-то еще и способно оживить мою душу, то это осознание, что кто-то ждет меня, нуждается во мне. Есть и еще кое-что. Осознание того, что я смелее и сильнее, чем думаю.

Воскресный вечер, часы бьют одиннадцать.

Пришел Фейгин и разговаривает с Биллом, а я сижу, сгорбившись, на низеньком табурете у огня. Но они оба замолкают и прислушиваются.

«Воскресенье вечером, с одиннадцати до полуночи», – вспоминаю я свои слова, сказанные мисс Мейли.

– Через час кончится день, – произносит Билл, поднимая ставню, чтобы выглянуть за окно, и возвращаясь на место. – На улице темно и пасмурно. Хорошая ночь для работы.

– О, какая жалость, дорогой мой, что никакой работенки наготове нет.

– На этот раз ты прав, – ворчит Билл. – И очень жаль, потому что я как раз в настроении поработать.

Фейгин молча вздыхает.

– Знаю только, что, когда все войдет в свою колею, нужно будет наверстать упущенное, – замечает Билл.

– Вот это уже деловой разговор, – Фейгин похлопывает его по плечу. – Я рад это слышать.

– Рад?! – фыркает Билл. – Ну, пусть так.

– Вот сегодня я узнаю прежнего Билла, – смеется Фейгин. – Очень даже узнаю.

– Я сам не свой, когда чувствую твою морщинистую клешню на плече. Убери-ка ее, – Билл стряхивает с себя ладонь Фейгина.

– Действует на нервы, да, Билл? – спрашивает Фейгин. – Кажется, будто тебя кто-то поймал, да?

– Кажется, будто меня сам черт прихватил, – огрызается Билл. – В мире нет и не было никого с такой рожей, как у тебя. Разве, может, только твой папаша был страшнее, хотя, полагаю, сейчас ему уже давно подпалили его козлиную бороденку. А может, тебя сам дьявол породил, без помощи отца? Я бы нисколько не удивился.

Во время этого обмена любезностями я встаю. «Воскресенье вечером, с одиннадцати до полуночи». Потому что, разрази меня Господь, я больше не в силах сидеть и ничего не делать! Отыскав шаль, я кутаюсь в нее и уже собираюсь на цыпочках пересечь комнату, когда…

– Эй! – кричит Билл. – Нэнс, ты куда это собралась? Куда может пойти девчонка в такое позднее время? – спрашивает он, оборачиваясь к Фейгину.

– Недалеко, – бормочу я.

– Это не ответ! Ты куда?

– Я же говорю – недалеко.

Я не оборачиваюсь, чтобы не встретиться с ним взглядом. Не смогу этого выдержать.

– А я спрашиваю – куда! – повышает голос Билл. – Ты меня слышишь?

– Не знаю куда, – говорю я.

Я не успела придумать, что сказать. Да и что тут скажешь?

– Зато я знаю. Никуда! Ты никуда не пойдешь. Сядь.

– Мне нездоровится, – говорю я. – Нужно подышать воздухом.

– Так высунь голову в окно и подыши, – возражает Сайкс.

– Там недостаточно воздуха, – говорю я, чувствуя, как начинает стучать сердце. – Мне нужно на улицу.

– Тогда обойдешься! – командует Сайкс.

Он встает, проходит мимо меня, запирает дверь и вытаскивает ключ. Затем, схватившись за шаль, срывает ее с меня.

– А теперь сядь и сиди спокойно. Поняла?

– Я и без шали могу пойти, – на меня накатывает отчаяние: одиннадцать уже минуло. – Ты понимаешь, что