Аромат апельсинов - Кэти Джордж

– И ты убедила ее? Без слов?

– Да, – совсем невинная ложь.

– Спасибо, Нэнси, – шепчет он.

– Можно… Можно мне кое-что предложить, мистер Руфус?

– В любой момент, Нэнси. Последую ли я этому предложению, совсем другое дело.

– Почему бы нам не облегчить душу и не рассказать все тетушке Мод?

– Я очень много и обстоятельно думал об этом, Нэнси, но боюсь, что она лишит меня наследства.

Я вспомнила слова тетушки Мод, когда она говорила о мальчике, о глубокой привязанности и о том, что я должна сделать все, что в моих силах, чтобы спасти его. Думаю, она имела в виду не только меня и Оливера, но и себя и мистера Руфуса.

– Это маловероятно, сэр. Вы – все, что у нее есть. Она может вести себя так, словно готова лишить вас наследства, но я ни на мгновение не поверю, что она это сделает.

– Почему у тебя сложилось такое впечатление, Нэнси?

– Ну, мы провели вместе довольно много времени, сэр. И есть еще одна вещь, которая вас, возможно, убедит. Когда ты лишен одного из чувств, то становишься более наблюдательным. Ты лучше слышишь. Другие чувства обостряются.

– Хм… – мистер Руфус прижимается ко мне. – Наверное, это так.

– Сэр, откуда вы так много знаете о том, как делать женские прически?

– Нэнси, перестань называть меня «сэр». Особенно если мы собираемся пожениться.

Я его не вижу, но думаю, что он смотрит на меня негодующе. По крайней мере, тон у него серьезный. Я представляю себе, как топорщатся его усы. И снова я начинаю размышлять над тем, что он на самом деле понимает под женитьбой, но задерживаться на этих мыслях не стоит.

– Теперь назови меня по имени, но только без «мистера».

– Руфус, – шмыгнув носом, отвечаю я.

– Умница, – он снова целует меня в макушку. – Так о чем ты хотела спросить?

– Как вы научились делать женские прически?

– Ах, это? Когда мама заболела, я ухаживал за ней. Я научился мыть ей голову и укладывать волосы так, как она привыкла. Я одевал ее каждый день по той простой причине, что мы не могли позволить себе слуг. И хотя это были печальные времена, они вместе с тем были прекрасными, потому что я очень привязался к маме.

Руфус ненадолго замолкает, и я понимаю, что он думает о матери, о Джулиет. Красивое имя, не правда ли? Интересно, как звали мою маму? Жаль, что у меня не осталось воспоминаний о ней, воспоминаний, которые радовали бы меня. Воспоминаний, которыми можно было бы гордиться.

– Нэнси, – шепчет он. – Я немало рассказал тебе о себе. Теперь твоя очередь. Почему ты не знаешь своей матери?

– О, сэр, я не могу этого рассказать. Вам лучше не знать. Чем больше вам известно, тем опаснее это для вас!

– Тогда давай убежим сразу после свадьбы, как я предлагал?

– Этого я тоже сделать не могу, сэр.

Я умолкаю и смотрю на него в темноте. В голову приходит мысль, что хотя бы ненадолго я позабыла о своих тревогах. Успокоилась. Но теперь все вернулось: Фейгин, Монкс, Сайкс, мисс Мейли. И Оливер.

Оливер!

– Есть один человек, ребенок, чья жизнь зависит от меня. Я должна оставаться верной ему, сделать все, что необходимо, прежде чем смогу думать о себе.

– Почему? – он удивленно качает головой. – Почему ты должна?

– На этот вопрос я и сама едва ли могу ответить. Могу только сказать, что этот мальчик овладел моими мыслями, и если я не смогу помочь ему, то никогда не смогу жить в согласии с самой собой.

– Ты… Ты готова пожертвовать собственным счастьем ради ребенка?

– Да.

– О, Нэнси…

Он находит губами мои губы, и на какое-то время я оказываюсь в другом мире – в мире, где под березами цветут колокольчики, где солнце освещает пшеничные поля и журчит лесной ручей. Не знаю, откуда приходят эти образы. Может быть, так будет во Франции?

И я начинаю думать, что, возможно, лишь возможно, я оставлю Билла. Что, возможно, я обрету счастье с мистером Руфусом. Что, возможно, мы сможем сбежать и начать новую жизнь. Возможно ли это? Смею ли я о таком мечтать?

– Ты будешь в церкви в понедельник? – спрашивает он, когда мы наконец отрываемся друг от друга.

– Не знаю, сэр. Но я постараюсь, точно постараюсь.

Глава 40

Часы на церкви бьют три четверти двенадцатого, когда я выхожу на Лондонский мост.

Две недели минуло с нашей прошлой встречи с мисс Мейли. И наконец мне повезло. Или мне повезло лишь потому, что кто-то это спланировал? Но сегодня Билла вечером нет дома, и я смогла уйти без ссоры и риска расстаться с жизнью. Фейгин отправил Билла куда-то по делам, и он не вернется раньше рассвета. Вот и все, что я знаю.

Эхо разносит стук моих шагов по брусчатке. Вечер стоит тихий, темный и холодный. Луна, и без того бывшая лишь узким серпом, уже давно зашла, скрылась за крышами домов. Я все время оглядываюсь, потому что, хоть и не заметила слежки, меня гложет сомнение. Надо мной словно висит тень. Одолевает предчувствие, если хотите. Не знаю, обоснованное или нет.

Я перехожу по мосту на тот берег, что ближе к Суррею, вглядываясь во всех встречных пешеходов. Но их совсем мало.

Я останавливаюсь. Мисс Мейли нет. Во всяком случае, я ее не вижу. Может, просто не заметила? Я перехожу на другую сторону моста и медленно иду обратно.

На полпути я снова останавливаюсь и молча стою, глядя на воду. Волна лижет мокрый камень, словно изнывающий от жажды пес. Над грязной и мрачной рекой висит туман, от которого огоньки на маленьких деревянных лодках, пришвартованных вдоль берегов, кажутся рубиново-красными. По обе стороны реки, словно призраки, возвышаются закопченные громады складов, и над трубами поднимается дым. Мелкий дождь висит черной вуалью, словно оплакивая смерть солнца. Над спящим лесом корабельных мачт возвышаются колокольня церкви Святого Спасителя и шпиль Святого Магнуса, тянущиеся в наполненный туманом ночной воздух к чему-то такому, о чем я могу только мечтать.

Я расхаживаю туда-сюда и думаю. Что делать? Что делать?

Вот что: я дождусь двенадцати часов. И едва я принимаю это решение, как колокол на соборе Святого Павла начинает отбивать полночь. Раз… Два… Три… Четыре… В тумане его звук похож на похоронный звон, и у меня мурашки бегут по коже. Лучше бы мне сейчас оказаться где-нибудь в другом месте! Лучше бы лежать