Зарубежный детектив 2026-21 - Кейт Родс

Эрик еще раз повернул налево на узенькую улочку, исчезающую между двумя рядами густых зарослей. На указателе у поворота значилось: «Казино». Я проехал мимо поворота, чтобы дать Эрику время, затем развернулся и проехал за ним. Дорога была узкой, на ней с трудом могли разъехаться две машины — ширину ограничивали деревья. На гравиевой стоянке было много машин. За стоянкой я увидел «Казино». По стилю это была новая версия Юстонского вокзала в Лондоне. Сплошное стекло. Часть второго этажа выделена в пентхаус. Море слепящего света. Кирпичная кладка, под фермерский дом. И вероятно, худшее пиво в радиусе семидесяти миль.

«Роллс» стоял на месте для почетных гостей.

Припарковав машину, я направился к стеклянному входу и прошел в огромное фойе мимо швейцара в ливрее а-ля Том Арнольд.[181] Там было всего два вышибалы, по одному в каждом конце, как зажимы на подставке для книг. Они позволили мне пройти только до конторки администратора. Мужчина за стойкой выглядел так, будто его перевели сюда из «Бинго-шоу». В молодые годы он, вероятно, пел в провинциальных танцзалах.

— Добрый вечер, сэр, — сказал он, тряхнув челкой. — Вы член клуба?

— Не знаю, — ответил я.

Я облокотился на стойку и свесил одну руку так, чтобы он увидел деньги. Каким-то образом ему удавалось смотреть мимо меня на вышибал и одновременно не спускать глаз с моего лица. Он очень упорно размышлял. И прикидывал, стоит ли искушать судьбу в присутствии громил.

В конечном итоге он взял деньги, а на стойке появилась маленькая розовая карточка.

— Да, — сказал он достаточно громко для того, чтобы слышали вышибалы, — все верно, сэр. Гость мистера Джексона. Он записал вас и ждет внутри. Пожалуйста, распишитесь вот здесь.

Я написал свое настоящее имя, взял карточку и по лестнице спустился к первому игорному залу. Около двери в зал стоял еще один вышибала. Судя по тому, как он смотрел на меня, я ему очень не понравился. Я показал ему карточку.

Когда я входил в зал, то заметил, что два вышибалы-«зажима» неспешно направились к стойке администратора.

Зал был отделан в традиционной английской манере, только света было побольше.

Посетители считали себя элитой. Здесь собрались фермеры, владельцы автомастерских и кафе, подрядчики по электрике, строители, владельцы карьеров — короче, новые буржуа. А порой, всегда на расстоянии, их уродливые отпрыски — прожигатели жизни с провинциальным акцептом, но куда более стильные, чем их родители: в замшевых ботинках, в твидовых пиджаках, с подружками еще со школы, которые живут в квартирах-коттеджах и стараются избавиться от акцента. Они позволяют себе «пошалить» после нескольких кружек пива в субботу в «Черном лебеде» с надеждой, что «шалость» подстегнет мечты о «ровере» для него и о «мини» для нее, о современном бунгало — ладной ферме недалеко от шоссе, чтобы по выходным было удобно ездить отовариваться в Лидс.

Я огляделся и увидел жен этих нетитулованных дворян. Все они были разодеты в пух и прах. Все выглядели так, будто у них скрутило животы от зависти к кому-то или к чему-то. В молодости у них ничего не было, но после войны появилось многое, и изменение в положении оказалось настолько неожиданным, что они так и не перестали чего-то хотеть и продолжают чувствовать себя обиженными.

Эти мысли постепенно настраивали меня на привычный лад, но тут я заметил, что вышибала, который стоял у входа наверху, вошел в зал и взглядом ищет меня, поэтому спрятался за квадратную колонну (только подумать!) и следил за ним из-за кованой решетки (и решетки там были). Бедняга выглядел расстроенным, так как меня не видел. Он одернул пиджак, что было равноценно сглатыванию комка в горле, и двинулся туда, где мог доложить кое-кому о ситуации, — к одной из дверей, ведущих в никуда. Я прошел через зал и открыл ту дверь, за которой исчез вышибала. Я увидел лестницу, выстланную великолепным ковром. По обе стороны от меня было еще две двери. Откуда-то сверху слышались голоса. Я поднялся по лестнице, повернул направо, поднялся еще на один пролет из восьми ступеней и оказался на площадке с открытой дверью. Оттуда, где я стоял, мне была видна спина вышибалы.

— Думаю, он где-то внизу, — говорил он.

— Тупой недоумок, — раздался голос. Старина Эрик.

— Ну, я не знал, — заныл вышибала.

— Не знал, — послышался другой голос, охрипший от миллиона сигарет, — и, думаю, никогда не узнаешь.

Вышибала все не закрывал дверь.

— Ну? — произнес второй голос. — Что стоишь? Иди да взгляни, что он там делает.

Вышибала вернулся к жизни и резко повернулся, спеша исполнить приказание. В этот момент он увидел меня. Наши взгляды встретились. Он не закричал и попытался ударить меня, но не попал. Зато я врезал ему от всей души и, перешагнув через него, вошел в пентхаус.

За стеклянными стенами чернел мрак, разгоняемый неоновым светом. Вдоль стен был постелен ковер. Создавалось впечатление, что помещение забито низенькими столиками и крохотными белыми ковриками. Сторонний наблюдатель решил бы, что снаружи и днем и ночью можно увидеть все, что делается внутри. Однако проектировщики оказались ребятами ушлыми и остроумными: середину помещения они опустили на пять футов ниже уровня этажа, и получилась галерея шириной в шесть футов, тянущаяся по окружности, а в центре — огромный зал с мягкими кожаными диванами, уютными кожаными креслами, шведскими лампами, рулеткой, встроенной в очень красивый антикварный стол из розового дерева, хорошо оборудованным небольшим баром и широким столом, покрытым почему-то зеленым сукном. Молодцы, что разукрасили зеленую ткань: по ней шли веера карт с узорчатыми рубашками рядом с менее аккуратными, зато внушительными стопками денег. За столом на стульях сидели мужчины. Один мужчина стоял за стулом. И все смотрели на меня, причем не только мужчины, но и три девицы, расположившиеся на кожаных креслах и диванах.

Я подошел к краю галереи и облокотился на перила. Мужчина с голосом, надломленным миллионом сигарет, поднял брови и медленно произнес раздраженным тоном:

— Видишь, Джек, как все получается. Трудно стало с контингентом. — Я почувствовал, что вышибала позади меня напрягся. — Как можно чем-то управлять с таким контингентом.

Он вдохнул и выдохнул.

— Остается плакать. Рыдать горючими слезами. Иногда я думаю, что пора уйти в отставку. Просто бросить все и уехать на Ибицу или куда-то еще — и пусть ищут себе другого начальника. Если бы я не был таким филантропом, они давно стояли бы на бирже труда в самом хвосте, за неграми. — Вдох, выдох, взмах рукой. — Ты понимаешь, Джек?