Современный зарубежный детектив-19. Компиляция. Книги 1-20 - Марк Биллингхэм

– Привет, – выдавила из себя Рейчел, живо представив, как нахмурилась при этом Шерил.

– Ты в порядке?

– В полном.

– Ты пила?

Рейчел промолчала.

– Зачем звонишь?

А ведь она репетировала весь этот разговор с той минуты, как вернулась в мотель. Но сейчас язык словно прилип к небу.

– Просто узнать, как дела. Как себя чувствуешь? – выдавила из себя Рейчел.

– Неплохо, – ответила Шерил. – Утренняя тошнота уже не беспокоит. В четверг мы едем на УЗИ.

– Как здорово! Они там смогут определить пол?

– Да, но не волнуйся: мы обойдемся без гендерной вечеринки.

«Слава тебе господи», – подумала Рейчел, а вслух произнесла:

– Отличные новости!

– Да, Рейч, отличные, классные и все такое. Может, прекратишь тянуть кота за хвост и скажешь, что у тебя случилось?

Рейчел снова подняла фото на уровень глаз, вгляделась в лица Ирэн, Багза Банни и того мальчика. Она вспоминала покрытое шрамами лицо Дэвида. Вспоминала, как он по-птичьи склонил голову набок и коснулся оргстекла там, где она прижимала снимок. Вспоминала ту неприкрытую, нестерпимую боль в его отрешенных глазах.

А вот Шерил начала жизнь заново. Она и так настрадалась, сначала потеряв свое дитя, а позже – узнав, что в этом повинен ее собственный муж. Как несправедливо будет лишить ее опоры, не имея веских доказательств.

– Эй, – сказала Шерил. – Земля вызывает Рейчел!

Та сглотнула и отозвалась:

– Не по телефону.

– Что?

– Нам нужно встретиться, и как можно скорее.

– Рейч, ты меня пугаешь…

– Прости.

– Ладно, тогда приезжай прямо сейчас.

– Не могу.

– Почему нет? – спросила Шерил.

– Просто я не дома.

– А где?

– Округ Бриггс штата Мэн.

Тишина показалась удушающей. Рейчел ждала, зажмурившись и сжав в пальцах трубку. Голос Шерил, когда та наконец заговорила, звучал тихо и измученно:

– Во что ты со мной играешь, черт побери?!

– Я возвращаюсь уже завтра. Встретимся у меня в восемь вечера. Рональда с собой не бери.

* * *

В Бриггсе почти нет разницы между днем и ночью.

В десять вечера нам говорят: «Гасим свет!» – но на самом деле его просто приглушают. Здесь забываешь, что такое темнота, – хотя, может, это и хорошо? Нас запирают по камерам, где можно заниматься чем угодно и никого не беспокоить. У меня, например, есть лампа, позволяющая мне читать до поздней ночи. Но если вам кажется, что в тюрьме я много всего читаю и много пишу, то – нет. Мне трудно сосредоточиться на тексте, отчасти из-за зрения, пострадавшего в первой драке, а через час таких занятий на меня всегда сваливается мигрень. Возможно, причина здесь не в плохом зрении, а в чем-то другом… Кто знает.

Но этой ночью я откинулся на тонкую подушку, заложив руки за голову, и пустился во все тяжкие: впервые за все годы отсидки воскресил в памяти образ Мэттью. Я не мешаю мыслям литься, не разграничиваю их, но позволяю им свободно течь в потоке сознания. Я практически купаюсь в них. А заодно я думаю об отце, что наверняка умирает в той же спальне, что и моя мать; я думаю о матери, умершей, когда мне было восемь лет, – и да, я до сих пор переживаю эту потерю. Вот уже много лет не могу вызвать в памяти ее образ, не вижу лица – все больше полагаюсь на фотографии, что некогда стояли на фортепиано, нежели на обрывки воспоминаний. Я вспоминаю тетю Софи, такую замечательную, добрую и щедрую Софи, что растила меня после смерти мамы; Софи – ангел, я люблю ее бесконечно, но она все еще заперта в том доме и, вне всяких сомнений, заботится о моем отце, пока он еще дышит.

Тут я наклоняю голову набок, услышав некий звук возле моей камеры.

По ночам в блоке частенько шумят, и это ужасно. Это звуки, от которых кровь стынет в жилах, нескончаемые, неизбежные. Ни у кого здесь нет крепкого сна. Многим снятся кошмары, многие кричат. А есть те, кто вообще не ложатся, лишь болтают без умолку сквозь прутья решетки. Они давно перевели свои внутренние часы, чтобы ночами бодрствовать, словно вампиры, а днем отсыпаться. Да и что в этом странного? Что день, что ночь – здесь все одно.

И, разумеется, кто-то из соседей привык, обуреваемый похотью, не прячась мастурбировать.

Но наклонить голову меня заставил совсем иной звук, доносившийся не из чужих камер и не от поста охраны, даже не из крыла общего режима. Этот звук издавала дверь моей камеры.

– Привет.

Меня на миг ослепляет луч фонаря, что, конечно, совсем не круто. Я закрываюсь от луча ладонью и прищуриваюсь.

– Привет.

– Не шевелись, Берроуз.

– Это ты, Курчавый?

– Не рыпайся, говорю.

Уж не знаю, что происходит, но лучше сделать так, как он велит. Заключенных в Бриггсе запирают не на обычные замки: здесь камеры оборудованы электромеханической системой, автоматически блокирующей дверь при захлопывании. Система управляется специальными рычагами в караулке. Хотя такую дверь можно открыть и специальным резервным ключом.

Именно такой сейчас держит Курчавый.

Я ни разу прежде не видел, чтобы он им пользовался.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Я отведу тебя в лазарет.

– Не нужно, – говорю. – Я хорошо себя чувствую.

– Это не тебе решать, – отвечает Курчавый почти что шепотом.

– Ну и кто это решил?

– Росс Самнер подал официальную жалобу.

– И?

– И теперь доктор должен зафиксировать все твои травмы в протоколе.

– Прямо сейчас?

– А ты что, сильно занят? – Он говорит с привычным для него сарказмом, но в голосе слышится напряжение.

– Но ведь час уже поздний.

– Ничего, лечь еще успеешь. Поднимай свою задницу.

Я встаю, не зная, что еще делать.

– Ты не мог бы не светить мне в лицо?

– Шагай давай.

– Почему ты шепчешь?

– Из-за вас с Самнером все крыло и так на ушах. Думаешь, хорошо будет, если все снова пойдет наперекосяк?

Лично я думаю, что он прав, однако в его словах нет уверенности. И все же, какой у меня выбор? Надо идти. Я, конечно, недоволен, но ничего необычного от меня и не требуется. Схожу, повидаю врача, а заодно, может, Самнером полюбуюсь, пока тот отлеживается на больничной койке.

Покинув родной блок, мы шагаем по коридору; издали доносятся крики, резиновыми мячиками отскакивая от бетонных стен. Свет кругом приглушен. В полу видны отражения черных ботинок Курчавого и моих тюремных брезентовых шлепанцев.

Вдруг Курчавый притормаживает. Я тоже.

– Шагай, Берроуз.

– Что?

– Просто иди вперед.

А сам замирает в полушаге от меня. В коридоре, кроме нас, никого. Я оглядываюсь, смотрю на Курчавого: его лицо серее пепла, глаза блестят, а нижняя