Современный зарубежный детектив-19. Компиляция. Книги 1-20 - Марк Биллингхэм

– Ага, понятно. И ты рассчитываешь, что я – и все вокруг – поверим на слово осужденному детоубийце, а не охраннику со стажем в четверть века и безупречной репутацией?

Тут мне нечего сказать.

– Вчера я навещал твоего отца.

– Что?

– И твою тетю Софи. – Филипп отводит взгляд.

– Как они?

– Твой отец уже не может говорить. Он умирает.

Я мотаю головой:

– Зачем ты туда поехал?

Но Филипп молчит.

– Да еще именно вчера! Зачем ты ездил в Ревир, Филипп?

– Идем со мной.

И мы направляемся к выходу. Я покорно следую за надзирателем, ни о чем не спрашивая. Мы проходим коридор, бок о бок спускаемся по ступеням; Филипп держится прямо, как кол проглотил, смотрит только перед собой.

– Тебе повезло, что на шум вчера выбежал именно Карлос, – произносит он куда-то в сторону.

– Почему – повезло?

– Потому что он немедленно позвонил мне и обо всем доложил; я же приказал ему и еще двум охранникам глаз с тебя не спускать.

– Выходит, – хватаю я Филиппа за рукав, притормаживая, – ни Курчавый, ни кто-либо другой не мог закончить начатое. Выходит, ты все-таки боялся, что меня убьют!

Филипп выразительно смотрит на мою руку, стиснувшую рукав, и я медленно разжимаю пальцы.

– Я и сейчас этого боюсь, – говорит он. – Тебя достанут хоть в карцере, хоть в другой тюрьме, если я добьюсь немедленного перевода. Ты мозолишь глаза охраннику, который прямо заявляет, что хочет мести, а еще на тебя точит зуб Росс Самнер за то, как ты его отделал. Все это может плохо кончиться.

– Тогда что же мне делать?

Вместо ответа Филипп распахивает дверь своего кабинета, где я был буквально вчера, – и при виде его сына Адама, стоящего там в полицейской форме, мое сердце бьется как сумасшедшее. С минуту я просто пялюсь на своего лучшего друга, а тот улыбается и кивает, будто уверяя: вот он я, настоящий. Мои мысли сами скачут назад, в другую эпоху, мечутся меж баскетбольной раздевалкой в старшей школе, кафе «Дружба», куда мы с сестрами Хэнкок выбрались на двойное свидание, и Фенуэй-парком, где мы громко болели за нашу команду с последнего ряда трибун, прежде чем подрались с правым филдером команды соперников.

Шагнув ко мне, Адам распахивает медвежьи объятия, и я охотно валюсь в них, жмурясь, чтобы не заплакать. Если бы не Адам, я бы упал. Это ж сколько лет мне некого было обнять? Да почти что пять. А кто последний обнимал меня с такой искренностью, такой заботой? То был мой отец, лежащий нынче при смерти; он обнимал меня даже после того, как присяжные вынесли приговор. Но обнимал меня как-то нерешительно, хотя мы любили друг друга безмерно. Возможно – хотя это лишь мои домыслы, – в ту минуту его мучило сомнение, обнимает ли он сына или какое-то чудовище.

Зато Адам во мне нисколько не сомневается.

Он не выпустит меня из объятий, пока я сам этого не захочу. Наконец, я отшатываюсь назад, едва способный говорить. Уже захлопнувший дверь Филипп встает рядом с сыном.

И говорит:

– У нас есть план.

Глава 10

– Какой план? – спрашиваю я.

Тогда Филипп Маккензи кивает Адаму – тот с улыбкой принимается расстегивать свою рубашку, говоря:

– Ты станешь мной.

– Повтори-ка?

– Будь у нас больше времени, мы бы продумали все как следует, – произносит Филипп, – но, Дэвид, я не шучу. Задержись здесь еще немного – и ты умрешь, как бы я ни пытался тебя защитить. Бежать нужно прямо сейчас.

– Для меня размерчик маловат, – протянул мне Адам снятую полицейскую рубашку, – зато ты в ней утонешь. – Отдав мне первую шмотку, он принялся расстегивать брючный ремень.

– Итак, излагаю план вкратце, – продолжает Филипп. – Дэвид, ты нас якобы подставил.

– Каким образом?

– Вчера, будучи у меня в первый раз (это отражено в записях), ты сказал, что желаешь реабилитироваться. Спел мне целую слезливую историю о том, что готов загладить вину, во всем сознаться и отправиться на лечение.

– Продолжай. – Я уже скинул с себя больничный халат и стою в белой футболке Адама и униформе.

– Ты взмолился, чтобы к тебе пустили Адама, твоего старого друга, единственного, кто выслушает и не отвернется. Ну а я, верный уже моему другу – твоему отцу, – поддался на уговоры, потому что поверил, что если кто и вытащит тебя из этой ямы и добьется от тебя признания, то только Адам.

Адам с ухмылкой подал мне свои штаны.

– Поэтому я договорился с кем надо и назначил на сегодня длительный визит – ну, ты помнишь, что я сказал охранникам. Весь этот день ты должен был провести с Адамом.

Штаны длинноваты… Придется закатать и их, и рукава.

– Вот только я не знал, что ты припас пистолет.

– Пистолет? – хмурюсь я.

– Ага. Ты наставил его на нас, вынудил Адама раздеться, потом связал его и запер в моем чулане.

– Я, кстати, темноты боюсь, – усмехается Адам.

Я тоже улыбаюсь, лишь теперь вспомнив, что возле детской кровати Адама всегда горел ночник в виде песика Снупи. Он вечно мешал мне уснуть во время ночевок. Я все глядел, глядел на Снупи – сна не было ни в одном глазу.

Забавное воспоминание, и ведь оно до сих пор живет в моей памяти.

– После этого, – рассказывает Филипп, – ты надел полицейскую форму Адама, включая фуражку и дождевой плащ. А затем ты угрожал мне пистолетом, чтобы я вывел тебя из здания.

– Черт, да откуда у меня пистолету взяться?

– Оглянись, мы же в тюрьме, – пожимает плечами Филипп. – Сюда чего только не проносят.

– Но не оружие, Филипп. И потом, я всю ночь пролежал в лазарете под наблюдением трех охранников. Тебе никто не поверит.

– Меткое наблюдение… Так, погоди-ка. – Тут Филипп выдвигает ящик стола и достает свой «Глок-19». – Пистолет ты забрал у меня.

– Чего?

– При мне он был, – расстегнул Филипп свой пиджак, демонстрируя пустую кобуру. – Мы сидели, вспоминали старые деньки, как вдруг ты зарыдал. Я сдуру подошел тебя утешить, а ты неожиданно выхватил пистолет.

– Он заряжен?

– Нет, но сейчас будет.

И Филипп Маккензи вынимает из того же ящика коробку патронов.

Бред сумасшедшего, а не план. Да в нем сплошные дыры. Гигантские! Но меня уже уносит этой бурной рекой: на большее все равно нет времени, это мой последний шанс. Надо бежать. Даже если последствия ударят по Филиппу и Адаму – пускай, зато мой сын жив, и он где-то там. Может, я и эгоист, но