Современный зарубежный детектив-19. Компиляция. Книги 1-20 - Марк Биллингхэм

– Ладно, что дальше?

Адам уже разделся до нижнего белья, так что я присаживаюсь, чтобы напялить его носки и туфли. Мой друг на пару дюймов выше меня и, вероятно, на двадцать-тридцать фунтов тяжелее, хотя раньше мы весили почти одинаково. Затяну-ка ремень потуже, чтобы штаны не спадали. А если накинуть плащ… Вот так совсем хорошо.

– Адам специально надел фуражку, проходя на территорию. – И Филипп метко бросил мне головной убор. – Спрячь под нее волосы. Иди быстро, голову держи опущенной. Между нами и парковкой всего один блокпост. Когда мы сядем в мою машину, ты прикажешь мне – разумеется, под дулом – ехать в мою берлогу. Я ведь такой болван: как нарочно, сходил вчера в банк и снял пять тысяч долларов налом. Снял бы больше, но не хотел вызвать подозрений.

– Здесь еще тысяча, – кинул мне Адам свой бумажник. – Плюс я наверняка забуду заблокировать одну из своих кредиток. Вот эту, «Мастеркард». Все равно без дела валяется.

Я киваю, стараясь не поддаваться эмоциям. Сосредоточься, Дэвид, набери воздуху в грудь – и вперед, обдумывая каждый шаг. «Мастеркард», значит. Ею точно можно пользоваться или меня легко вычислят по транзакциям? «Позже, все позже, сейчас соберись», – говорю я себе.

– Когда выдвигаемся?

Филипп смотрит на часы:

– Прямо сейчас. Нужно быть у меня дома до девяти. Там ты свяжешь меня, а я освобожусь, скажем, к шести пополудни. Это неплохая фора. Прибавь сюда панику – ты ведь связал и бросил моего сына в тюремном туалете; я помчу назад, вызволять его, и только после этого подниму тревогу. Это будет где-то в семь вечера, а значит, у тебя в кармане целых десять часов.

Я потуже затягиваю шнурки на ботинках Адама, чтобы не выпасть из обуви, и надвигаю фуражку на самые глаза. Адам предлагает обрядить его в больничный халат, – как по мне, в этом нет особого смысла.

– Полезай в шкаф, – говорит ему Филипп.

Но прежде Адам поворачивается ко мне. Мы долго и крепко обнимаемся.

– Найди его, – шепчет мне друг, – найди моего крестника.

Напоследок Филипп оставляет ему пару шоколадных батончиков и моток ремней (которыми я якобы связал Адама). Не знаю, батончики – это, может, и подозрительно, однако ему ведь сидеть в шкафу весь день, если повезет и его не найдут до приезда отца. Надзиратель запирает шкаф своим ключом, затем берет «глок» и нажимает кнопку сброса магазина. Насколько я знаю, эта пушка вмещает пятнадцать патронов, но так как она не самозарядная, то заправлять ее очень долго. Нужно вставлять боеприпасы в магазин по одному, закругленной стороной вперед. Филипп же начиняет пистолет шестью-семью пулями; магазин встает на место, и оружие передается мне со словами:

– Только не стреляй. Особенно в меня.

Мне едва достает сил улыбнуться.

– Готов? – спрашивает Филипп, и я чувствую прилив адреналина.

– Начинаем.

* * *

От людей, подобных Филиппу Маккензи, всегда разит уверенностью и силой, и идут они словно напролом, широким шагом, высоко вскинув голову. Я же просто стараюсь держаться поблизости, пряча лицо под полями фуражки Адама (но не так, чтобы вызывать этим подозрения). Мы останавливаемся у лифта, и Филипп произносит:

– Нажми кнопку «вниз».

Я нажимаю.

– Лифт оборудован камерой. Посвети пистолетом, пригрози мне слегка. Не переусердствуй, просто покажи, что ты вооружен.

– Ладно.

– Когда я вернусь, меня начнут допрашивать, и лучше будет, если они убедятся, что мне грозила смертельная опасность.

Звучит мелодичный звон, двери лифта распахиваются. Внутри пусто.

– Понял, – отвечаю я и вхожу в кабину, держа оружие в кармане плаща.

Пистолет – совсем как игрушка, такое чувство, будто я угрожаю Филиппу пальцем. Я стараюсь, чтобы пистолет непременно попал в камеру у нас над головами. Прокашлявшись, я бормочу что-то вроде «не делай резких движений»; да уж, играю словно в плохом сериале. Зато Филипп не реагирует, не вскидывает рук, не паникует, чем действительно походит на всамделишного заложника.

Лифт останавливается на первом этаже, и я кладу пистолет в карман, следуя за Филиппом и стараясь от него не отставать.

– Продолжай идти, – тихо произносит он. – Не притормаживай, в глаза никому не смотри. Держись правее и позади меня, я заслоню тебя от камер службы безопасности.

Я киваю, как вдруг вижу впереди металлоискатель и почти замедляю шаг… Но вовремя вспоминаю, что охрана просвечивает только тех, кто входит, а не выходит. Последних если и досматривают, то бегло, не заостряя внимания, – и потом, это выход из административного блока, куда нет доступа заключенным. Здесь сидит всего один охранник, издалека он выглядит юным и скучающим, похожим на какого-то школьного смотрителя, да еще накуренного.

Последние десять ярдов. Филипп идет твердым шагом. Я прикидываю, замедлиться мне или ускориться, чтобы точно скрыть лицо за чужой широкой спиной. При приближении Филиппа молодой охранник вскакивает, сбросив ноги со стола, и смотрит сначала на надзирателя, потом на меня.

Что-то мне не нравится его лицо.

А ведь проклятая дверь уже так близко…

Тут я в каком-то смутном ужасе понимаю, что по-прежнему цепляюсь за пистолет в кармане. От этого моя хватка, парадоксально, становится еще крепче; я оглаживаю пальцем спусковой крючок.

Неужели я смог бы выстрелить? Хватило бы мне духу ранить парня и сбежать?

Филипп кивает охраннику, властно шествуя мимо него. Я тоже киваю, так наверняка сделал бы Адам.

– Доброго дня, надзиратель, – здоровается охранник.

– И тебе, сынок.

Все, мы на выходе. Филипп толкает турникет, а уже две секунды спустя мы покидаем здание и направляемся к его авто.

* * *

Тед Уэстон по кличке Курчавый сидел в комнате отдыха, обхватив голову руками, и не переставая трясся. Господи, что он наделал?! Накосячил. Накосячил, как ни разу в жизни. И ведь знал, что творит. А ведь он так старался не сбиться с пути истинного, вспоминая слова отца: «Кто честно работает, тот честно зарабатывает».

Отец Теда работал мясником на громадном мясокомбинате. Ежедневно он вставал в три часа утра, добирался до работы, проводил весь день в холодильнике, а потом без задержек отправлялся домой, чтобы успеть поужинать и лечь спать, – ведь назавтра ему снова вставать в три утра. Так он и жил, пока в пятьдесят девять лет не умер от сердечного приступа.

Тед же знавал в жизни взлеты и падения. Брал ли он взятки? Конечно. Здесь все так делали. И вообще, куда сейчас без коррупции? Такова жизнь, детишки: человек человеку – вор. Тед оправдывал такое положение тем, что сам-то он не свинья, но с таким дерьмовым окладом, как у него, приходится искать