Презумпция виновности - Макс Ганин

к нему и, дождавшись окончания молитвы, предложил Григорию исповедоваться и причаститься. Тополев с радостью воспринял это предложение, не совсем понимая смысл и последовательность проведения этого таинства.

– Ты крест-то православный носишь, сын мой? – поинтересовался у Гриши батюшка.

– Ношу, но восемь лет назад во время похищения с меня мой нательный крестик с цепочкой сняли недруги и с тех пор новым я не обзавелся.

– На вот тебе серебряный крест, освящённый мной, а нитку для него сестры в монастыре связали, – произнёс священник и протянул Тополеву маленький крестик на голубой веревочке. – Одевай его и перекрестись трижды, а потом подумай, в каких грехах ты хочешь предо мной исповедоваться.

Григорий крестился и думал, чего бы такого рассказать попу, за что он действительно хотел бы попросить прощения перед Богом и раскаяться. Конечно, в его биографии было немало мерзких и отвратительных поступков и деяний, но он не был готов сегодня откровенничать о них с первым попавшимся человеком, хоть и священнослужителем. Поэтому он решил покаяться во лжи, которой было слишком много в его жизни, начиная с брака с нелюбимым человеком и заканчивая обманом родственников по разным причинам и даже элементарным вещам. Настоятель храма внимательно слушал Гришу и причитал: «Бог простит, Бог простит». С чистой душой и лёгким сердцем Тополев покидал пахнущий елеем и миррой Храм Покрова Бутырской тюрьмы. Он действительно почувствовал небывалое облегчение, приобрёл надежду на лучшее и теперь с нетерпением ожидал развязки своего судебного противостояния с подлой южаковской нечистью.

На свой день рождения 26 февраля Гриша получил тётки Натальи одобрение на внеочередной заказ продуктов в местном интернет-ларьке и ресторане на 10 тысяч рублей. Вместе с Аладдином они составили праздничное меню и написали список необходимых для этого продуктов. Халил и Вугар, ставшие добрыми друзьями и семейниками Гриши, тоже принимали активное участие в подготовке стола. Они получили в передачке свежий армянский лаваш, адыгейский сыр, казы и вкуснейшие бакинские помидоры и с удовольствием поделились этим богатством с именинником. В ресторане были заказаны шашлыки из свинины для славян и из баранины для мусульманской части их общины, а также люля-кебаб, сациви, жареная картошка и много разной сладкой газированной воды. Стол ломился от яств. Гуляли, разумеется, всей хатой. Григорию желали в первую очередь свободы (что можно ещё желать в тюрьме), здоровья, удачи, успехов и любви. Мага пожелал минимального срока, легкого этапа и чёрной зоны. Рома Панов – здоровья и терпения близким, которые поддерживают и ждут и которые никогда не отвернутся и не предадут. Алладин – терпения, ума и спокойствия.

Гриша вспомнил свой последний юбилей в 2014 году, когда ему исполнилось сорок лет. Его очень долго уговаривали Наташа с Богданом не отмечать эту дату, ссылаясь на плохую примету, но он был непреклонен. В грузинском ресторане «Арго» на Плющихе он собрал тогда самых близких ему людей: Антона Животкова и Сережу Гнедкова с жёнами, Валеру, Колю из Облгаза, Марата Невлютова – полковника МЧС и Николая Ивановича из Министерства иностранных дел и, конечно, собственную жену Ларису. Гуляли широко и весело, постоянно звучали здравицы в честь юбиляра. Госслужащие соревновались во фразёрстве с бизнесменами, попивая дорогие напитки и придумывая всё более залихватские тосты, признаваясь в любви и преданности Тополеву, который чувствовал всю фальшь их выступлений и лживость обещаний, но всячески старался отогнать от себя это дискомфортное ощущение.

Волей-неволей ему приходилось сравнивать эти оба дня рождения, тогдашних и теперешних гостей, тосты и пожелания, и он с ужасом понимал, что, во-первых, тётка оказалась права насчёт приметы – после празднования сорокалетия он чудным образом угодил в тюрьму, и, во-вторых, все близкие друзья с прошлогоднего праздника растворились как по мановению волшебной палочки, как только его закрыли, и старались не вспоминать о его существовании, только чтобы не портить свою розовую от благополучия ауру. А эти зэки, радующиеся каждому новому дню и живущие надеждой на чудо, почему-то казались искренними в своих желаниях и добрыми в намерениях, поэтому с ними в этот день и в этом месте ему было намного уютнее и веселее, чем с теми «друзьями» год назад.

Вечером 1 марта он позвонил домой Наташе. Она сообщила ему скорбную весть о смерти его дедушки Касьяна. Он ушёл ночью, тихо и без мучений. Бабушка проснулась с утра и попыталась его разбудить, но он уже был холодный. Его сердце, и так больное и слабое, не выдержало разлуки с любимым внуком. Несправедливость, проявленная по отношению к Гришке, предательство друзей и близких с болью отдавались у него в груди. Как офицер, да и просто сильный человек, он, конечно, старался не показывать окружающим свои душевные страдания, сдерживая себя, как только мог. Их связывала не только родственная близость – дед был для Григория как отец, воспитавший его с раннего детства, с четырёхмесячного возраста, когда мама отдала его в их квартиру на улице Горького, а ныне Тверскую. Именно он каждое лето возил маленького больного астмой внучка в Крым, в Гурзуф, и там заставлял его бегать босиком по раскалённым камням на пляже, по парящей от знойного солнца мостовой и набережной всю дорогу от моря к съёмной квартире на самой вершине горы. Его упрямство и старания дали свои плоды – к 13 годам Гриша полностью излечился от этого неприятного недуга. Именно дед помогал ему с уроками в школе, занимался с ним английским, учил писать сочинения и чертить чертежи. У них была взаимная любовь, полное понимание и искренняя дружба. Закончив разговор с тёткой, он забрался наверх на свою кровать, накрылся с головой одеялом и тихо заплакал. Он вспоминал множество моментов своей жизни, связанных с дедушкой, они проносились у него перед закрытыми глазами и спровоцировали ещё больше эмоций, вызывающих как счастливую улыбку, так и слёзы утраты. Этими слезами он прощался со своим счастливым детством, безмятежной юностью и беззаботным отрочеством – тем временем, которое тесно связано с дедуликом, как он его называл, и которое безвозвратно ушло вместе с ним на небеса.

В первых числах марта, за несколько дней до суда, сразу после утренней проверки дверь камеры открылась, и выводной скомандовал: «Тополев к доктору!». Ничего не подозревающий Гриша вышел на продол и увидел прячущегося слева от «тормозов» опера Володю, который стоял так, чтобы его не было видно из камер. Дверь лязгнула засовами, и он скомандовал: «Пошли!». Оперативник привёл его на ремонтирующуюся «сборку», показательно проверил помещение на предмет посторонних ушей и, убедившись, что никого нет, пригласил Григория зайти.

– Как дела в «хате»? – спросил по-дружески Володя.

– Всё отлично! Живем дружно, как одна семья, – искренне ответил Тополев.

– Никто у тебя деньги не вымогает?

– Нет, у нас в камере это неприемлемо и просто невозможно.

– Ну, а положенец или блатные тебя больше не беспокоят? – продолжил наседать Вова.

– Нет. А что, должны?! – с удивлением ответил вопросом на вопрос Гриша.

– Не знаю, тебе виднее. Сам-то не хочешь перебраться обратно на Бэ-эС? Для тебя сделаю со скидкой! Приведи мне трёх желающих, с них по сотке, тебе бесплатно. Или хочешь, я тебя одного всего за полтос переведу?

– Я не хочу обратно на Бэ-эС! – безапелляционно заявил Григорий. – Во-первых, меня тут всё очень даже устраивает, а во-вторых, у меня на днях вынесение приговора, а там либо домой, либо на этап уже скоро. Но я поговорю с некоторыми из нашей «хаты», кто хотел бы переехать от греха подальше и у кого есть такие деньги, – он специально это сказал, чтобы оставить у опера желание на последующее общение и вообще не закрывать возможность дальнейшего контакта с ним.

– А когда у тебя суд?

– Через три дня последнее слушание.

– Домой не отпустят, – со знанием дела, уверенно заявил опер. – Система не позволит: сидишь уже больше трёх месяцев… трёшку тебе дадут! – как будто зная точный ответ, предрёк он.

– Ну, посмотрим. Я надеюсь на условку!

– Вот увидишь! Трёшка. А с кем ты поговорить хочешь по поводу перевода?

– С Ромой Пановым, – выбрав первое пришедшее в голову имя, ответил Гриша.

– С министром? – переспросил опер.

– Да! И с Вадиком Лойченко.

– Кто это?

– Юрист. По взятке сидит. Дело Министерства обороны. И, может быть, ещё кто-нибудь найдётся.

– Понял. Только Маге ни слова. Все расчёты через тебя пойдут, если что.

– А почему всего