Презумпция виновности - Макс Ганин

В «стакане» его ждал Саша, который снова успокоил его, поддержал и развеселил. Рассказал, как он зарабатывал на зоне, продавая телефонные аппараты, шмотки, продукты, помогал за деньги с передачками, свиданками и назначениями на должности. Освободился из лагеря, имея три сотни тысяч в кармане. Гриша тогда ещё не понимал, как такое вообще возможно, и думал, что Сашок привирает. В соседних «стаканах» громко орали чеченцы, явно недовольные результатом судебного процесса, а конвой и продольные угрожали им ответными санкциями за неудовлетворительное поведение. Гриша окончательно успокоился и крепко заснул на лавке с курткой под головой вместо подушки.

В «хате» оказался уже около полуночи. Встретили с улыбками и гиканьем, как человека с приговором. Вугар обнял и по-братски пожалел, Аладдин бросился подогревать ужин, а Мага назвал Гришу настоящим зэком и крепко пожал руку. Каждый в камере нашёл, что сказать ему в поддержку. Они уже знали результат от Фатимы, которая дождалась Романа у входа в здание суда и сообщила мужу по сотовому. Увидев и прочувствовав, как его приняли, он подумал: «Я потерял на свободе семью и друзей, даже никто не пришёл на оглашение приговора, но приобрёл всё это в тюрьме. Все в хате были рады меня видеть, все успокаивали и поддерживали, а „папа“ Аладдин даже нянчился со мной, как с сыном. И я впервые за эти пять месяцев почувствовал себя уверенно и спокойно – это мой дом! А у себя в доме я хозяин! И вести себя мне надо по-хозяйски – жёстко, уверенно, с умом. И если Наташа не сможет дать деньги на услуги адвоката за апелляцию, то я заработаю их сам на бирже».

Глава №7. Смена мировоззрения

Гриша окончательно решил не задерживаться в камере подольше, тем более, что принятие Государственной Думой закона «день за полтора», приравнивавший один день в следственном изоляторе к полутора дням в исправительной колонии, было не за горами. Что и как будет в лагере, ещё неизвестно, а тут, дома, в «хате» у него всё налажено, всё прекрасно и замечательно. С решимостью он взял сотовый и отправил адвокату СМС: «На апеляшку согласен! Жду тебя с нетерпением. Гриша». И лёг спать с улыбкой на лице.

На следующий день Григорий созвонился со своей тётей Наташей. Она поведала ему, что звонил Рома Шахманов – подробно рассказал о суде, о том, что надо подавать апелляцию, что это стоит 30 тысяч рублей, что она уже дала ему добро на работу и ждёт его завтра за деньгами. Гриша был удивлён и обрадован одновременно. А после того, как она спросила, не пора ли делать покупки в интернет-магазине, он окончательно поверил, что у него есть семья и на воле.

В первых числах марта смотрящий за общим Егор уехал в Архангельск на строгую зону отбывать свой «червонец». Он довольно быстро вышел на связь с Сашкой Павловым и рассказал, что попал на «чёрную зону», тут же распределился в СУС131, где страдает за общее с такими запрещёнными предметами, как сотовый телефон, штанги, гантели и прочие безобидные радости. Работать он, естественно, как стремящийся к воровской жизни, отказался, поэтому и страдает в специальном закрытом от всех мужиков бараке вместе с остальной «блататой». Когда об этом узнал Рома Панов, он верно подметил, что до ареста Егор был нормальным простым парнем, который и не помышлял о воровской романтике. Тут, в Бутырке, его испортило окружение, и он, как человек слабохарактерный, поддался искушению и пошёл по самому простому и правильному, как ему кажется, пути.

Как-то однажды вечером дежурный по первому продолу попросил Магу приютить на ночь одного душевнобольного арестанта. Его не принимал ни «Кошкин дом», ни другие «хаты». Магомед сжалился и согласился. Через два часа все поняли, почему другие отказали. Арестант тут же съел весь запас общих конфет и сушек, затем перестирал чужое бельё, которое уже сушилось на верёвках после стирки, спустил в «дальняк» кучу нужных и полезных общих вещей. Его многократно укладывали спать, но через 5—10 минут он вскакивал и бросался с головой в новую авантюру, при этом постоянно твердил, что завтра его освобождают и к этому надо подготовиться. Постоянно нёс всякую ахинею и старался периодически закрыться в туалете. Когда в очередной раз парень постирал одни и те же Магины носки, то кроме слов благодарности от смотрящего заработал ещё и от специально выделенного для наблюдения за ним Виталика.

Утром, когда его забрали, все перекрестились и выдохнули. Вечером он на своей скрутке из матраса и постельного белья сидел на продоле в конце коридора и что-то, не переставая, бубнил себе под нос, ожидая, когда решится его участь с сегодняшним распределением на ночлег. Из рассказа дружественного ноль-восьмой камере продольного Гриша узнал, что следующие трое суток этого несчастного так ни одна «хата» и не приняла, и он сидел всё это время в одной и той же позе на своей «машке», пока не принял его к себе «Кошкин дом», где он, скорее всего, и сгинет с концами ещё до конца этого года.

Иногда, выходя на утреннюю проверку, Гриша обращал внимание на появление на продоле одиноких парней, которые сидели напротив закрытой двери соседних камер. Это были «ломовые» – те, кто не выдержал тюремного быта, издевательств сокамерников, не потянул взятые на себя сдуру или по неопытности обязательства и ломанулся из «хаты». Попросту сбежал – решил не возвращаться вовнутрь после утренней проверки. Эти ребята всегда стараются не показывать своего лица, прикрываясь капюшоном или воротником, или просто натягивают майку или свитер на голову, думая, что их не запомнят и не узнают в дальнейшем на «сборках» или «стаканах». Но статус «ломового» приклеивается к зэку раз и навсегда, поэтому с таким клеймом ему приходится жить до конца срока заключения. Зачастую после «ломового» они опускаются всё ниже и ниже по тюремной иерархии до «обиженного». Вечером или уже ночью по «дороге» приходит прогон во все «хаты» централа с сообщением, что такой-то, такой-то пошёл искать своих, то есть «ломанулся». Конечно, для «хаты», откуда ушёл такой «пассажир», это тоже было ЧП, поэтому в каждом из таких случаев смотрящий по корпусу, а иногда даже и сам положенец, устраивали разбор и выясняли причину «слома». Если выяснялось, что человека сломали по беспределу, не пояснили последствия его поступка, не сделали всё, чтобы он остался в «хате», смотрящий и виновник произошедшего отвечали по всей строгости воровского закона. И вор Эдик, сидевший в это время в Бутырке, устраивал голосовой разнос блатным в прогулочных двориках, крича на них из своей камеры во время прогулки громко, с надрывом, до хрипоты.

В конце марта в «хату» «ноль-восемь» с Большого спеца перевели двух молодых парней. У одного из них на лодыжке левой ноги была татуировка матерного слова из трёх букв. Мага и Нугзар, вставший после отъезда Егора на его место смотрящим за общим, надавали ему «чеполахов»132 в «танке» и выгнали на «вокзал». На вопрос, зачем он это сделал, ответил, что был дураком и не знал, что это плохо. Затем связались со старшим товарищем Джабой – главным блатным по корпусу – и донесли до него этот вопиющий факт. Блат-комитет постановил отделить меченого «хуем» от «людского» и ожидать решения вора. Парню определили место в углу на «вокзале» за батареей, где он провёл всю ночь и утро. Всех жителей «хаты» собрали за «дубком» и донесли решение Джабы.

Утром он один убирался и мыл «дальняк». Днём его забрал продольный и увёл куда-то в глубь централа, а вечером пришёл за его вещами, по секрету рассказав Маге, что опер Володя перевёл его обратно на БС. Магомед сразу же смекнул, что это был подсадной и в ближайшее время в «хате» может быть шмон, поэтому в «курок», который видел «меченый», положили сломанный фонарик – кнопочный телефон – и неработающую зарядку. На следующий день в камере был обыск и, естественно, «курок» со сломанными «запретами» был обнаружен и опустошён.

В марте вообще по всему Бутырскому централу прошли плановые управские шмоны. В тюрьму приезжали сотрудники других следственных изоляторов в сопровождении высоких шишек из управления ФСИН по Москве,