Осень возмездия - Андреас Грубер

Но этого не произойдёт.

Она затаила дыхание. Ключ вошёл в замок. Только в замок двери напротив. Кто-то скрылся в соседней квартире, дверь грохнула, и в подъезде снова повисла мёртвая тишина.

Эвелин выдохнула и снова зажгла лампу.

Кто обыскал кабинет?

Ответ напрашивался один: кто-то из двух врачей. Доктор Роберт Константин поручил ей собирать сведения, а она сама проговорилась, что Патрик кое-что нашёл. Фрик же нанял Лауэрбах.

Способен ли кто-то из них пойти на убийство Патрика? Если да — в его смерти виновата я.

Ей вспомнились слова Островского.

Подумай хорошенько, почему это случилось!

Её вдруг затошнило, во рту разлилась горечь. Чудовищное чувство удушья стиснуло всё внутри. Больше всего ей хотелось, чтобы её вывернуло наизнанку — выблевать гнев, сомнения и вину, гнездившиеся в ней, как паразиты, и снова вздохнуть свободно.

Дрожащими пальцами она вытащила из ящика большой конверт, запихнула туда фотографии, проспекты и газетные вырезки, заклеила и схватила первый попавшийся фломастер.

Старшему прокурору Островскому — лично в руки. Срочно!

Она отвезёт конверт сегодня же ночью к портье Высшего земельного суда во Дворце правосудия. Наверняка именно об этих документах Патрик и собирался рассказать прокурору на условленной встрече. Самое позднее завтра утром бумаги лягут на стол Островского.

Строго говоря, сведения следовало бы передать в прокуратуру анонимно — как адвокат, она не имела права свидетельствовать против своего доверителя. Но обязанность хранить тайну больше не существовала. Не для неё.

Она набрала номер Островского. Чем раньше, тем лучше. Но когда после седьмого гудка включился автоответчик, она положила трубку и отправила вместо звонка SMS.

Нашла бумаги Патрика. Везу тебе. Иду к Константину.

На всякий случай. Ведь, может статься, и с ней что-нибудь произойдёт во время того, что она задумала дальше.

ГЛАВА 39

Фары вырвали из темноты изогнутый отбойник. Выезд на автобан тянулся бесконечной плавной дугой. Ещё через сотню метров центробежная сила ослабла, и Пуласки выкатил машину в первый ряд. Включив четвёртую передачу, перестроился во второй. В этот час трасса на Вену была почти пуста.

Раздобыть в воскресенье вечером машину напрокат оказалось не так-то просто. Все конторы были закрыты, а беспокоить комиссара Ламмберга ещё раз не хотелось. Тот и без того сделал для него более чем достаточно.

У Пуласки оставался выбор: добираться поездом, такси или автостопом с какой-нибудь фурой — но ничто из этого не прельщало. В конце концов он отыскал ещё работающую заправку с автомастерской. Хозяин — молодой парень с измазанным маслом лицом — был, видно, рад любому центу. Выслушав историю Пуласки, сняв копию с его служебного удостоверения и водительских прав и получив двести евро, он выкатил из гаража тёмно-зелёную «Ладу-Тайгу», у которой при сильном нажатии на газ начинала угрожающе вибрировать выхлопная труба.

Парень протянул ему документы.

— Машина — коллекционная, только что покрашена.

Скорее уж рухлядь.

— Буду беречь.

— Ни царапины. И смотрите, чтоб не угнали.

— Не волнуйтесь. — В третий раз с ним этого уж точно не случится. — У вас, случайно, нет факса?

— Нет.

— А зарядки для мобильного?

— Что ещё? Нет, не имеется.

Эти крепкие коробчонки конца семидесятых Пуласки помнил ещё по временам ГДР. Машина гудела, как бульдозер, но пороху под капотом хватало, чтобы разгонять её до ста десяти. На ста тридцати мотор начинал издавать какой-то странный звук, но рисковать всё равно приходилось — оставалось надеяться, что повозка не развалится на полпути.

Печка не работала, как и приёмник, и левый задний поворотник тоже барахлил. В остальном корыто было сносное. Если его не остановит дорожный патруль, до Вены он доберётся часа за два с половиной. Лобовое стекло то и дело запотевало, но обдув со стороны водителя, по крайней мере, дул.

Зато краска свежая!

Перед самой австрийской границей Пуласки включил громкую связь и набрал номер Микаэлы. Он не верил, что та ответит, но всё же дал прозвонить раз восемь в надежде, что хотя бы сработает автоответчик.

— Алло?

Услышав её голос, Пуласки удивлённо поморщился.

— Здравствуйте, — сказал он. — Прошло, конечно, прилично времени, но вашу SMS я получил.

— Простите меня.

— С моей машиной всё в порядке?

— Я и не знала, что у вас есть подогрев сидений.

Подогрев сидений! Господи боже мой! Пуласки на мгновение отпустил руль и подышал на озябшую руку. Этой штукой он не пользовался годами. А сейчас, при минус одном за бортом, она бы совсем не помешала: кожаное сиденье «Лады» было твёрдым и холодным, как стеклянная полка холодильника.

— Для вас мне ничего не жалко, — отшутился он, хотя с куда большим удовольствием задушил бы Микаэлу собственными руками. И тут же снова посерьёзнел. — Где вы сейчас?

— Этого я вам не скажу.

Слишком хорошо было бы!

— Послушайте, — начал он как можно спокойнее. — Берлинским и лейпцигским коллегам известно, что вы в Вене. Венская уголовная полиция объявит вас в розыск. К тому же ваш муж едет сюда.

Он сделал паузу, и Микаэла тоже молчала. Сейчас она наверняка слушала очень внимательно.

— Вы совершили серьёзную ошибку, — продолжил он.

— Знаю. Но иначе не могла.

— Её ещё можно исправить — скажите мне, где…

— Нет.

Упрямая стерва!

— Вы хоть нашли в Вене мастера по фосфорной татуировке?

— Я больше его не ищу.

— А что же?

— Вы сами навели меня на мысль получше: я иду по следу похожих убийств.

— Я думал, вы хотите найти дочь.

— Скорее всего, убийца — единственный, кто знает, где Дана. Он-то и приведёт меня к ней.

— Возможно, вы его и в самом деле найдёте. Но боюсь, вы не понимаете, во что ввязываетесь.

Она молчала.

— Не лезьте в одиночку на этого человека, иначе погибнете — как ваша дочь.

— Я подготовилась.

— Чёрта с два вы подготовились! — рявкнул Пуласки. Эта женщина выводила его из себя. — К такому за одну ночь не подготовишься. Он убьёт вас, как только почувствует, что его загоняют в угол.

— Я буду осторожна.

— Да насрать на вашу осторожность! — снова выругался он. — Знаю я её.

Он глянул в зеркало, включил поворотник и обогнал бортовой грузовик.

— Если он действительно вѐнец, в родном городе рисковать не станет.

—