Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 - Шахназ Сайн

— Почему бы не лечь попозже? А дела завершить перед сном.

— Дело не в этом. Тело подсказывает тебе, чего хочет, и ты выполняешь. Так поступали в старину.

— Как это?

Появление потенциального покупателя, пришедшего за пуфиком, избавило их от необходимости продолжать разговор. К концу дня набежали клиенты, и не успел Карни опомниться, как настала пора закрываться.

Дома его приветствовал рев Джона. По словам Мэй, Джон сунул в рот руку ее тряпичной куклы Энни, Мэй отняла, и Джон оплакивает потерю. Элизабет укачивала мальчика, Карни забрал его у нее, точно желал показать, что справится лучше. После чего Джон разрыдался пуще. После чего Карни отдал его Элизабет. И ушел в коридор повесить пиджак.

На ужин были остатки вчерашнего ростбифа и картошка. Поскольку Карни в последнее время ложился рано, то и в магазине не задерживался допоздна, а это значило, что едва ли не все лето они с Элизабет и детьми ужинали вместе. Приятная перемена, наверное, поэтому жена и не донимала Карни расспросами из-за необычных часов сна. В конце июля он осознал, что их семья впервые так регулярно собиралась за ужином. Пока была жива мать, отец в час ужина редко оказывался дома, а когда матери не стало, и того реже. Дорвей был целиком отдан гневу, пора ужина, в противовес, удовольствию от общения с женой и детьми.

Карни нравилось при случае рассматривать лица жены и детей, и он неизменно дивился: как те, кого любишь, могут казаться настолько чужими? Когда Джон родился, у него были глаза и нос Карни — говорят, так задумала природа. Чтобы отец знал, что ребенок его, свидетельство подлинности. Сейчас, почти два года спустя, Карни уже сомневался, похож ли сын на него. Вот Мэй сохранила изящные черты Элизабет и ее острый взгляд. А Джон уже отличается, и ведь он еще даже толком не говорит. Что из него получится через двадцать лет, насколько близок или далек он будет от исходного плана? Останется ли в нем хоть что-то от Карни? А тот, в свою очередь, с годами все больше и больше походил на Большого Майка. Нет, он никому не разбивал коленные чашечки монтировкой, но изначальный фундамент, незаметный в грязи, очень его поддерживал.

Укладывая Джона и Мэй спать, Элизабет выбивалась из сил, и ужин давал возможность пообщаться с ней, пока она не выдохлась окончательно. Дела на работе налаживались — на радость Элизабет. Она терпеть не могла бездельничать, сидеть в конторе, когда нечем заняться, кроме как подставлять лицо вентилятору. Период летних путешествий постепенно заканчивался, «Черная звезда» вовсю готовилась к путешествиям осенним и зимним, обрабатывала массу заказов по организации съездов. Американская ассоциация сотрудников негритянских похоронных бюро, Национальная ассоциация чернокожих дантистов. В этом году благодаря рекламе в моду вошел Пуэрто-Рико, а за ним Майами. Некоторые прошлогодние клиенты — юристы-негры, бухгалтеры-негры — рассказали своим друзьям о «Черной звезде». Турбюро было на слуху.

— Надо бы съездить в этом году, — сказала Элизабет, имея в виду Майами, о котором заводила речь не в первый раз. — Там открылись новые отели, и они охотно приглашают к себе негров.

— Посмотрим. Я с удовольствием, — ответил Карни. — На Рождество обычно дел невпроворот, люди тратят годовую премию на хозяйственные покупки, которые прежде откладывали.

«Я с удовольствием» Карни ответил, чтобы Элизабет от него отстала, — прежде-то он отвечал «и рад бы, да не получится».

Элизабет приняла его ответ за согласие и сообщила, что подыскала идеальное местечко.

— А еще я сегодня устроила папе выволочку, — добавила она.

Лиланд был у клиента неподалеку от офиса «Черной звезды» на Бродвее и зашел поздороваться с дочерью. Помимо прочего, упомянул, что вкладывает деньги в «Либерти нэшнл», и добавил: это-де все равно что узнать, какая лошадь придет первой. Можно подумать, он унизился бы до такой вульгарщины, как ставки на скачках. О клубе «Дюма» Элизабет не обмолвилась ни словом, но отец ее спровоцировал.

— И тогда я спросила, почему он дает деньги человеку, который унизил его зятя…

— Я бы не стал…

— С таким пренебрежением относится к его семье. И знаешь, что он сказал? «У клуба „Дюма“ есть репутация». Вот тут я ему и устроила.

— Окей.

— Я выгнала его из конторы, вот до чего разозлилась. Мама звонила, пыталась все уладить, но я весь день не могла успокоиться.

— Спасибо, конечно, но не стоило за меня вступаться, — сказал Карни жене, — я как-нибудь обойдусь. — И переменил тему: — На следующий день еще вкуснее.

Наверняка Лиланд даже обрадовался, узнав, что его зятя, торговца коврами, не приняли в клуб, но Карни отказывался признавать очевидное — что отец его жены приложил к этому руку. Допустить подобную мысль — значит смириться с тем, что Лиланд никогда не станет ему тестем в каком-либо смысле, кроме юридического.

Элизабет убрала со стола — знак, что пора укладывать детей. Карни попросил подождать минутку: пришла пора опробовать поляроид.

Карни уже несколько раз заглядывал в коробку, но никак не решался: инструкции ставили его в тупик. Но ведь и беседу с Мансоном он откладывал, а та прошла как нельзя лучше, так почему бы и дальше не попытать счастья? Карни поставил поляроид на журнальный столик, Джон потянулся было к нему, но Карни сказал: «Прекрати!» — да так резко, что оба вздрогнули. Камера не из дешевых.

Карни открыл заднюю крышку «поляроида», вставил пленку, Элизабет с детьми устроилась на диване «Арджент». Светло-мятная обивка удачно подчеркивала их шоколадную кожу, но фотоаппарат делал только черно-белые снимки. Джон у Элизабет на коленях, Мэй рядом. Улыбаться она еще не умела, и когда ее об этом просили, пугающе скалилась, обнажая десны: такая улыбка пристала пьянчужке из Бауэри, который дрыхнет в подъезде.

— Сидите смирно, — велела Элизабет.

— Я могу попросить Рыжего снять нас всех вместе, — сказал Карни.

На Сто двадцать пятой, перед его магазином, класс. Еще Карни хотел сфотографировать сам магазин. Купить красивую рамку и повесить снимок на стене в своем кабинете. Они так мило сидят втроем на диване. Карни вдруг охватило отчаяние от ощущения того, что он их не стоит. И хорошо, что его не будет на снимке: он этого не заслуживает. Карни вспомнил, что у тети Милли есть несколько фотографий его матери. У него самого ни одной — отец забрал, и поди знай, куда они подевались после его смерти, — и в последнее время лицо матери растворилось в сумраке его памяти. В следующий раз, как заглянет к тетке, надо будет попросить у нее фотокарточку.

Что он за человек, если у него даже нет фотографий родных?

Затвор и объектив плавно двигались