Наша погибель - Эбигейл Дин

была в принципе невыполнимой – все равно остается неудачей? Это очень сложно» – вот что пытался объяснить Джорджу Эдвард. И все же он задал ему только один, самый мелкий и незначительный вопрос, сжав кулаки и взглянув на меня при этом с отчаянной мольбой, словно бы я сама могла положить всему этому конец.

– Детектив Элиогу больше не занимается этим делом.

– Хорошо, я попробую, – сказала я Джорджу. – Буду рада вам помочь.

Почему-то в тот момент, Найджел, я вообразила, что сразу тебя узнаю. Представила, как ты шаркающей походкой войдешь в комнату, съежившись, стараясь сделаться меньше. Я подниму дрожащий палец, укажу на тебя – и все закончится.

– Вот и прекрасно, – заключил Джордж.

Тем вечером Эдвард попытался вразумить меня:

– Он же был в маске, Изабель.

Мы ужинали, сидя на диване, слишком уставшие для разговоров, и смотрели «Во все тяжкие», а я все ждала, когда муж это скажет.

– Я могу узнать его.

– Узнать? Но как? По ощущениям? Брось.

– Позволь мне попробовать.

– Это несерьезно.

– Это все, что мы можем сделать.

Эдвард унес наши тарелки. Я отыскала его на кухне, где он яростно драил кастрюли. На нем были все та же мальчишеская футболка, шорты и шлепанцы.

– Десять лет спустя свидетель прочитал твое интервью, – сказал он. – Поэтому ты вдруг так загорелась, да?

Это был вопрос не в бровь, а в глаз, Найджел. Я могла сделать что угодно, лишь бы оправдать свою саморекламу. На тот момент интервью не принесло мне ничего, кроме приглашения на благотворительные акции, а также писем от девочек-подростков, рассказывающих, как я вдохновила их. Но добраться до тебя полиция по-прежнему не сумела. Получается, что я предала Эдварда и ничего не добилась взамен.

– Мы ведь были счастливы, правда? – спросил он. – Мы были счастливы, живя без него.

– Я думала о нем каждый день.

– Я не это имел в виду.

– Это реальный шанс найти его. Неужели ты этого не хочешь?

– Никакой это не шанс. А всего лишь тщеславный проект Джорджа. Спроси у Этты. Сама знаешь, что она ответит.

Меня аж передергивает, когда я оглядываюсь назад. Мало что может быть хуже, чем вспоминать спор, в котором ты была не права, и не просто слегка не права. Любой, кто пытался дискутировать с Эдвардом, быстро привыкал к тому, что он слегка не прав, но обычно это были вполне безобидные вопросы, вроде того как быстрее доехать до аэропорта Хитроу или где похоронен Шекспир: в Уголке поэтов в Вестминстерском аббатстве или же у себя на родине в Стратфорде-на-Эйвоне. Но тот спор оказался для нас обоих роковым.

На следующей неделе я надела подходящую белую рубашку и брюки-сигареты, вероятно воображая, что ты сможешь увидеть меня даже сквозь то стекло с односторонней прозрачностью, о котором говорил Джордж, и взяла такси до полицейского участка. Добравшись до места назначения, я глянула на свое отражение в дверном стекле и поняла, что одета как школьница, готовая к пугающе важному экзамену. Вид у меня был такой жалкий, что хотелось заплакать. Но я вспомнила твои глаза, Найджел, жесткую хватку твоих рук. И решительно вошла внутрь.

Эдвард

Поблагодарив собравшихся за искренность и проявленный такт, судья объявил, что ненадолго удалится, а потом вернется и огласит приговор Найджелу Вуду.

Он и в самом деле отсутствовал недолго. Эдвард сидел, потирая больную ногу, пока Изабель и Нина стояли в очереди в туалет. Он вбирал в себя спокойствие зала, строгость деревянного интерьера, бормотание адвокатов, запах кофе из коридора. Проходящая мимо Лаура Бишоп произнесла с легким кивком:

– Я не осуждаю вас.

Вид у нее был обеспокоенный, словно Вуд все еще мог ускользнуть от правосудия, и Эдвард понимал, что не может предложить ей никакого разумного утешения. Лауре было пятнадцать лет, когда этот человек напал на нее.

Изабель и Нина вернулись, но Эдвард почувствовал, что они не хотят поделиться с ним тем, о чем говорили, и ради него сменили тему.

– Там снег пошел, – сообщила Нина. – Кажется, это надолго.

– На улице жуткая слякоть, – добавила Изабель. – Как твоя нога? Сильно болит?

– Ничего страшного.

– Наверное, тебе не стоит так часто ввязываться в потасовки.

Изабель оглянулась на судейский стол. Вошел судья и принес с собой тишину. Эдвард подумал о том, как на улице падает снег, приглушая шум транспорта, как он оседает на лицах статуй у входа в здание Олд-Бейли. Найджел Вуд вернулся на скамью подсудимых и стоял теперь, повиснув на плечах охранников и опустив голову.

Все закончилось так, как и предсказывал Эдвард, зная законодательство и факты. Судья отметил, что обвиняемый полностью признал свою вину.

– Тем не менее, мистер Вуд, ваши преступления чрезвычайно серьезны, – заявил он. – В их список входят убийство девяти человек, а также многочисленные изнасилования и истязательства. Все преступления совершены из сексуальных и садистских побуждений. Я приговариваю вас к пожизненному заключению. В данном случае я считаю это целесообразным. Вы проведете остаток жизни в тюрьме, без права на условно-досрочное освобождение.

На задних рядах заплакали дети Вуда. Когда-то Эдвард написал довольно толковый реферат о пожизненном заключении, в котором оспаривал справедливость подобного наказания. Заканчивался реферат риторическим вопросом: «Разве это не окончательное признание того, что судебная система не верит в исправление преступников?» Пожалуй, он был тогда таким же нетерпимым, как любой другой студент, изучающий право. Сейчас, обнимая Нину и Изабель, Эдвард затруднялся сказать, что думает об этом. Он видел поверх их голов, как подсудимого выводят из зала. Найджел Вуд опирался на охранников. Насильник из Южного Лондона. Немощный старик. Его жизнь подходила к концу, но бо́льшую ее часть он провел на свободе, в кругу семьи.

Нет, Эдвард решительно не знал, что и думать.

– Давайте выйдем отсюда, – предложил он.

Эдвард покидал здание суда, вспоминая о том, как в старших классах выбегал с друзьями из школы перед рождественскими каникулами. Они стаскивали с себя блейзеры и галстуки и отправлялись в мясной ресторан через дорогу. Луиза сидела у него на коленях. Фредди рассказывал свои истории. Эдвард вспомнил, какое это удовольствие, когда пиво растекается по телу, придавливает тебя к коричневому кожаному дивану. В перспективе его ожидало унылое и тягостное Рождество в семейном кругу, но эти первые сумасбродные часы свободы были лучше всего на свете.

В холле Нину взяла под руку бабушка. Изабель шла рядом с Эдвардом. Под навесом у входа сбились в кучу репортеры, и Эдвард различил сквозь шум отдельные слова: «зачем?» и «что дальше?». Ответа на эти вопросы он не знал. Было невыносимо видеть лицо Патрика Ройса, сиявшего так, будто он сам написал финал истории. Эдвард поспешил проскочить