Сердце жаворонка - Лев Брусилов

Марченко молча смотрел на полковника. По глазам кассира было видно, что он начал о чем-то догадываться: он выглядел спокойнее, бледность ушла, кожа лица приобрела естественный цвет. А начальник сыскной тем временем продолжал:

– И вот это все следователь пока не знает… И здесь я просто вынужден повторить слово – пока. Но, как мне представляется, очень и очень хочет узнать.

– И чего вы хотите? – наконец решился на главный, может быть, самый главный вопрос в своей жизни Марченко.

– Ну чего может хотеть хозяин этого места? – Фома Фомич обвел руками пространство кабинета.

– Не знаю!

– Он хочет одного – правды!

– Не уверен, что понимаю вас…

– А я уверен, что понимаете, – проговорил полковник, не сводя с лица кассира немигающего взгляда, – или вам что, не терпится познакомиться со следователем Скворцовым? Вы только кивните, и буквально через мгновение он уже будет сидеть вот на этом диване, а за дверью будут стоять два огромных жандарма, поигрывая ручными кандалами… Вы этого хотите?

– Нет, нет! – не дав начальнику сыскной договорить, поспешно выпалил Марченко. – Но какую правду вы хотите узнать?

– Вы меня удивляете, что значит какую правду? Правда она одна, она единственная, вот ее я и хочу узнать! И повторю свой прежний вопрос, который я вам буквально недавно задавал и который так вас удивил…

– Какой?

– Были ли вы знакомы раньше с человеком, который выдавал себя за мировую знаменитость Алессандро Топазо? С ответом не торопитесь, хорошо подумайте, взвесьте, – начальник сыскной поднял перед собой руки, попеременно помахал ими вниз-вверх, изображая рычажные весы, – и только после всего этого отвечайте.

Лицо кассира не изменилось; надо сказать, он очень хорошо владел собой, а если до этого и проявлял какие-то эмоции, то это была, как понял фон Шпинне, игра. Но здесь и понятно, принадлежность к театру сказывалась – играют все, включая работников сцены. Однако с глазами Марченко не мог справиться, они выдавали мучительную работу мозга, все это взвешивание, все эти сопоставления: что будет, если сказать так, и что будет, если сказать иначе? К чему приведет, какие будут последствия? Начальник сыскной не торопил, но кассир понимал, что времени у него немного, даже не так: времени у него ничтожно мало. Напольные часы за спиной с хрустом, точно откусывали, отсчитывали секунды. Пока все чинно и благородно, пока начальник сыскной не выказывает нетерпения, но придет тот момент, когда он, скрипя стулом, сменит положение тела и скажет: «Ну что, господин Марченко, вы готовы правдиво ответить на мой вопрос?»

– Да! – с тяжелым обреченным вздохом кивнул кассир.

– Что «да»? – широко улыбнулся фон Шпинне.

– Я знал человека, который выдавал себя за Алессандро Топазо!

– Ну наконец-то, наконец-то, дорогой мой… – В этом месте начальник сыскной запнулся, он хотел назвать кассира его настоящим именем, но передумал. – Дорогой мой Иван Григорьевич, наконец-то мы сдвинулись, что называется, с мертвой точки. Это не может не радовать. – Фома Фомич несколько возбужденно вскочил со стула и, выйдя из-за стола, быстрым шагом прошелся по кабинету. Неожиданно сменил направление, не прошло и секунды, как он оказался за спиной Марченко. Чуть склонился. – Если вы были с ним знакомы раньше, то можете мне назвать его настоящее имя? – спросил почти шепотом.

– Да! – не поворачивая головы, а только втягивая ее в плечи, ответил кассир и подтвердил свой ответ вялым кивком.

– Слушаю вас! – Начальник сыскной с той же скоростью вернулся за стол и занял свое место. – Так как его звали?

– Григорий Шивцев, – проговорил Марченко. – Настоящее отчество, к сожалению, не знаю, но в бумагах, которые я сделал, было записано Иванович.

Глава 40

Кассир рассказывает свою версию

– Не буду играть с вами в кошки-мышки, – проговорил начальник сыскной, – на это просто-напросто нет времени, я знаю, кто вы такой…

– Да это все знают! – небрежно бросил кассир, вернее, он хотел, чтобы это прозвучало небрежно.

– Нет, не все, – возразил Фома Фомич. – Все знают вас как Марченко Григория Ивановича, но на самом деле вы, уважаемый, Набобов Демид Петрович. И не спорьте со мной, не нужно, вас опознали… – Для кассира эти слова прозвучали, как залп из четырех главных калибров броненосца «Двенадцать апостолов». Его лицо почернело, точно от пороховой гари, а затем вспыхнуло малиновым цветом. Глаза округлились, как у сплюшки.

– Кто? Кто меня здесь смог опознать? – захлебываясь, спросил он и подался вперед.

– Вы думаете, раз убили Григория Шивцева и гадалку Скобликову, бывшую послушницу Таробеевского женского монастыря, то замели все следы? Нет! – поводил указательным пальцем из стороны в сторону начальник сыскной.

– Но я их не убивал! – закричал, разбрызгивая слюну, кассир и через мгновение повторил, но уже тише: – Я их не убивал!

– А факты говорят об обратном, – спокойно проговорил фон Шпинне.

– Какие еще факты? – огрызнулся, бодая головой воздух, Набобов.

– Начнем по порядку. Первое убийство произошло недалеко от театра, сразу после того, как закончилось представление Топазо. В переулке была убита, если говорить точно, задушена, хочу заметить, – Фома Фомич для убедительности слов поднял палец, – струной, которую нашли в вашей квартире, гадалка Скобликова. Вы, Демид Петрович, думаю, что теперь могу вас так называть, незадолго до окончания представления зашли в магазин-кондитерскую «Детские шалости» и купили там два фунта конфет, которые тоже, как и магазин, называются «Детские шалости». Потом вы стояли и ожидали в нетерпении. Сверток с конфетами прятали за спиной, а когда публика стала выходить из театра, то принялись кого-то высматривать. Затем увидели нужного человека, женщину, к сожалению, наш свидетель не смог ее рассмотреть, но предположительно гадалку Скобликову. Вы пошли за ней и задушили ее в переулке. Возле тела гадалки была обнаружена обертка от нам уже известной конфеты… Я вижу, что вы хотите возразить, – обратился начальник сыскной к ерзающему на стуле Набобову, который не знал, куда деть сжатые в кулаки руки.

– Хочу? – вопросительно воскликнул кассир. – Да я просто жажду, и не возразить, а выразить решительный протест!

– Против чего? – непонимающе улыбаясь, удивился Фома Фомич.

– Против беззакония и несправедливости! Скажу вам правду, с несправедливостью я сталкивался и раньше, но с такой вопиющей – никогда! Вы, – он выставил вперед обе руки, – обвиняете меня в убийстве, в убийствах, – поправил сам себя кассир, – которые я не совершал. Я не убивал гадалку Скобликову!

– Но после представления вы ведь пошли за ней?

– Нет! Я пошел, – Набобов запнулся, раздумывая, сжал губы, тряхнул головой, – за другой женщиной…

– И вы можете назвать мне имя этой женщины? – Начальник сыскной, слегка сощурившись, провел рукой по щеке. Другая женщина. Это несколько меняло