Сердце жаворонка - Лев Брусилов

– Могу!

– Ну называйте, называйте!

– Это актриса нашего театра… – Он замолчал, склонив голову. – Вы ставите меня в неловкое положение.

– О каком неловком положении вы говорите? Речь идет об убийстве и даже не об одном! Вы это понимаете?

– Понимаю! Это актриса нашего театра…

– Имя! – не сказал, выстрелил начальник сыскной.

– Новочеркасова Мария Пантелеевна, мы с ней встречаемся… – Последнее слово кассир проговорил несколько даже вопросительно, значит, что не все так просто, как хотелось бы.

– Если вы, как утверждаете, с ней встречаетесь, почему не подошли у театра, а каким-то скрадом проследовали за ней?

– Да. – Набобов тяжело, с шумом вдохнул и, напружив щеки, выдохнул: – Я за ней ухаживаю. И пока это только начало долгого пути. Конфеты, кстати, я купил для нее.

– И каковы результаты ваших ухаживаний?

– Конфеты она принимает, а вот дальше… – Демид цыкнул и замолчал. – Но я настроен серьезно, надежды не теряю, думаю, что если она мне не отказывает, то в конце концов…

– Понятно, понятно, – перебил его полковник, – давайте вернемся в тот вечер. Итак, вы купили конфеты, кстати, а как часто вы их покупаете?

– Каждую неделю!

– Так вот вы купили конфеты, подождали, пока ваша пассия выйдет из театра, и проследовали за ней, почему не подошли?

– Она против, разговоров боится, театральная среда – это, знаете ли, особое место…

– Как серпентарий? – спросил начальник сыскной.

Впервые за их долгую беседу Набобов тихо рассмеялся:

– Да, пожалуй!

– Вы, когда пошли за Новочеркасовой, не видели там другую женщину? Которая шла по этой же улице.

– Нет! – после непродолжительного раздумья ответил кассир. – Может быть, кто-то и шел, я просто не обратил внимания…

– Понятно, вы пошли, что было дальше?

– Я нагнал ее у дома, она живет недалеко от театра, там мы посидели на лавочке у ворот, погода скверная, поэтому недолго. Я вручил ей конфеты и отправился домой. Это все.

– А когда возвращались…

– Нет-нет, – замотал головой кассир, – я не возвращался, потому как живу дальше.

– Но все равно не могу не спросить, когда вы уже шли домой, никого не встречали по пути? Например, какого-нибудь мужчину?

Набобов не задумывался ни на секунду:

– Нет! Не встречал. – Кассир замолчал, раздумывая и что-то прикидывая. – Послушайте, господин фон Шпинне…

– Вы даже не представляете, как внимательно я вас слушаю, господин Набобов!

– Я ни в чем не виноват!

– К сожалению, это всего лишь слова, на каторге вообще нет виноватых, там все несправедливо осужденные… – грустно заметил начальник сыскной. – Вот вы как оказались в Татаяре, почему сменили имя?

– Я объясню.

– Слушаю вас.

Набобов тяжело вздохнул, переложил из руки в руку картуз, посмотрел по сторонам, куда бы его можно было положить, не отыскал ничего подходящего, оставил картуз в руках.

– Не скрою, я был очень зол на Гришу, на вот эту вот Скобликову, ведь это, скорее всего, по ее наущению он обокрал меня. А потом гадалка еще и донос написала, я был осужден, попал на каторгу, и пока я там находился, единственной моей мечтой было вернуться, отыскать Скобликову, ну и мальчика, поквитаться с ними, не буду кривить душой, были, были мысли убить их. Скобликову после каторги я нашел быстро, она ведь и не пряталась, а вот мальчик как в воду канул. Я поселился в Татаяре, нашел место в театре – кассиром…

– Ну и почему же вы сразу не поквитались с гадалкой?

– Вначале ждал, когда она приведет меня к Грише, следил за ней, но никаких результатов – мальчик, как я уже говорил, словно сквозь землю провалился, никаких следов, упоминаний. Точно и не было его вовсе.

– И что было потом?

– Потом была жизнь, служа в театре кассиром, я стал постепенно успокаиваться, начал посещать церковь, осознал, что злоба и жажда мести прежде всего разрушают меня самого. Так незаметно для себя я их простил. И Скобликову и Гришу. Прошло много лет, я обвыкся, поначалу-то хотел из Татаяра уехать…

– Куда?

– Куда-нибудь в столицу или на худой конец в Первопрестольную, но не случилось. Остался. Я ведь после каторги кинул свой преступный промысел, даже не помышлял ни о чем таком, а что сменил имя, ну, может быть, из тех же соображений, новое имя – новая жизнь! Вот на старости лет решил обзавестись семьей, а потом…

– Да-да! – закивал начальник сыскной. – Меня больше всего интересует, что потом.

– Ничего особенного. Приехал Топазо, в театре суета, можно даже сказать, что ажиотаж. Аншлаг, все билеты проданы. Я даже, знаете, как-то разволновался…

– Почему разволновались? Узнали в Топазо Шивцева?

– Нет! Разволновался, потому что прошлое вспомнил, как мы с мальчиком-ангелом представления давали, как люди к нам ломились, как деньги несли, словом, молодость вспомнил. А что Топазо – это Гриша, я понял только в гостиничном номере, когда принес ему деньги. Тогда он был уже мертв. По лицу не узнал, только по ногтям и определил, да и то случайно, когда взял его за руку, чтобы понять, жив или нет. Потом, после ногтей, стал всматриваться, ну вот и понял, кто это… – Набобов замолчал, уронил голову, точно каялся. Начальник сыскной какое-то время, не говоря ни слова, смотрел на него, думал над словами кассира. Взвешивал, прикидывал и так и эдак. То, что рассказал Набобов, могло ведь быть и правдой…

– Вы когда-нибудь слышали о «Сердце жаворонка»? – наконец после раздумий спросил Фома Фомич.

– Что вы имеете в виду? – Кассир поднял голову и непонимающим взглядом уставился на фон Шпинне. – Это фокус, который показал Шивцев на званом ужине в доме губернатора?

– Нет, я имею в виду камень, алмаз под названием «Сердце жаворонка», вы когда-нибудь слышали о нем?

– Не слышал! – просто, без рисовки, как бывает всегда, когда говоришь правду, ответил Набобов. – А что, существует такой камень? – Он был удивлен и заинтересован.

– Люди говорят, что существует, но доказательств никаких нет, я вот, грешным делом, думал, что вы про это что-нибудь знаете…

– Что со мной теперь будет? Вы меня отпустите? Ведь я не совершил ничего противоправного!

– Конечно, – кивнул начальник сыскной, – но не сейчас. Вам придется еще какое-то время побыть у нас в гостях…

– Опять подвал? – уставшим и обреченным голосом спросил Набобов. Было видно, что он уже смирился с происходящим, понял: бороться, что-то доказывать, тем более рвать на себе рубаху – не имеет никакого смысла. Кассиру казалось, что начальник сыскной не верит в его виновность, а всего лишь хочет использовать Набобова в своих каких-то целях.

– Нет! У нас кроме подвала есть еще несколько вполне приличных комнат, одну из них мы предоставим вам. Вы там