Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

Багге (физик): «Это неправда. Вы сами были на той конференции в Берлине. Я думаю, что это произошло 8 сентября, когда всех спросили – Гейгера, Боте и вас, Хартек, которые тоже были там, и все сказали, что это нужно сделать немедленно. Кто-то сказал: “Конечно, вопрос о том, следует ли делать нечто подобное, остается открытым”. После этого Боте встал и сказал: “Господа, это необходимо сделать”. Тогда слово взял Гейгер: “Если есть хоть малейший шанс, что это возможно, это должно быть сделано”». Этот разговор произошел 8 сентября 39-го года… (2)

16

Возможно, единственной страной, способной в середине XX века изобрести и произвести действующую бомбу, оказалась страна, которая смогла справиться с таким масштабным разворотом своей экономики, – Соединенные Штаты Америки. В ходе войны, в рамках сверхсекретного Манхэттенского проекта, эта страна задействовала большую часть своих ресурсов – равную объему средств, которые в то время инвестировались в автомобильную промышленность, – труд полумиллиона рабочих и интеллектуальные усилия тысяч ученых в одну рабочую группу, имевшую одну-единственную цель – создание атомной бомбы.

– Сбрасываю бомбу! – воскликнул Томас Фирби в 8:15 утра 6 августа 1945 года, нажав кнопку сброса бомбы на высоте 31 тысячи футов над Хиросимой. Двери бомбоотсека бомбардировщика B-29 распахнулись, и из его чрева выпала атомная бомба под кодовым названием «Малыш», приведя в действие сложную цепочку последовательных растяжек, электрических вилок, таймеров, барометрических предохранителей и высотомеров. Сорок три секунды спустя на высоте 1900 футов над уровнем земли замкнулся последний контур, и четыре шелковых мешочка с порохом, каждый из которых содержал по два фунта кордита, были сдетонированы миниатюрным взрывом, который, в свою очередь, вызвал мощнейший рукотворный взрыв в истории человечества. И тогда четыре шелковых мешочка с порохом превратились в пар и энергию, вместе с 60 тысячами японских душ, вознесшихся вместе с ними на небеса.

Такова жизнь.

17

Я говорю 60 тысяч душ, потому что таким числом сразу же оценили количество первоначально погибших. Но никто точно не знает, сколько людей погибло в тот момент или впоследствии. Каждый, кто пытался подсчитать количество погибших людей в Хиросиме, потом уточнял свою оценку, признавая, что выяснить, сколько же людей погибло в Хиросиме, невозможно. Одни говорили о 60 тысячах погибших, но, по другой официальной оценке, число погибших составило 80 тысяч человек, а по другой официальной оценке – 140 тысяч, и все три оценки считаются авторитетными, и все они получили веские подтверждения, но, по правде говоря, никто на самом деле ничего не знает. Также никто не пришел к единому мнению о том, почему закончилась война. Как никто не пришел к единому мнению и о том, почему война началась. Никто не пришел к согласию, никто ничего не знает, и все, что можно сказать с абсолютной уверенностью, так это лишь то, что тем утром в виде чистой энергии и испарившихся фрагментов в небо взмыли, помимо животных, зданий, дорожных знаков, повозок, автомобилей, трамваев, бесчисленного множества людей и разнообразного бытового мусора, четыре шелковых мешочка с порохом.

То, что осталось от Хиросимы в тот день, – это одни только вопросы. Возможно, большее количество трупов завтра оправдает меньшее количество трупов сегодня? Мы выдумываем, будто у нас есть ответы на подобные вопросы. Мы выдумываем, будто знаем. Мы выдумываем, будто в войне есть моральный расчет. Мы выдумываем много чего. Однако на войне невозможна даже простая арифметика. В последнее время мы стали заложниками идеи, что все в жизни можно измерить, что все человеческие желания, страдания и смех, вся ненависть и вся любовь могут быть сведены к модному сегодня слову «измерение». Другими словами, на все вопросы имеется ответ, который можно найти в цифрах.

Но ускользающая природа бесчисленных неведомых душ, погибших в то голубое утро, не поддается вычислению и является насмешкой над любыми измерениями. Они существуют вне чисел. Чехов считал, что роль литературы заключается не в том, чтобы давать ответы, а лишь в том, чтобы задавать необходимые вопросы. Один из самых ранних рассказов Чехова был пародией на вопросы из области безумной арифметики, задаваемые школьникам, самым типичным из которых является чеховский седьмой вопрос: «В среду 17-го июня 1881 года в 3 часа ночи должен был выйти со станции А поезд железной дороги, с тем чтобы в 11 час. вечера прибыть на станцию В; но при самом отправлении поезда получено было приказание, чтобы поезд прибыл на станцию В в 7 часов вечера. Кто продолжительнее любит, мужчина или женщина?»[85]

Кто?

Вы, я, житель Хиросимы или военнопленный, занятый рабским трудом?

И почему мы делаем то, что делаем, друг с другом?

Таков седьмой вопрос.

18

Кто продолжительнее любит?

Несмотря на то что рассказ про седьмой вопрос был написан Чеховым ради заработка в самом начале его писательской карьеры, он во многом является характерным чеховским рассказом всего в двух предложениях. Как и многое из того, что писал Чехов, его седьмой вопрос – о том, что мир, из которого, как нам представляется, мы черпаем смысл и цель нашей жизни, не является истинным миром. Это поверхностный мир, наносный мир, застывший мир видимостей, под которым бушует совершенно другой мир, и этот другой мир, словно бурный поток реки, в любой момент может нас утопить. Женщина, которую игнорируют за обеденным столом, девушка из хора, которую предали, мужчина, который обманывает себя, будто ему счастливее живется в деревне, бабник, который доказывает самому себе, что он не влюблен, горюющий извозчик, который пытается рассказать своим пассажирам, что у него недавно умер сын, но никому нет дела до его горя, и в конце концов оказывается, что единственная живая душа, у кого есть время его выслушать, – это его лошаденка[86]; так много фальши, за которой только в последних абзацах, а иногда даже в последнем предложении мы находим правду об этих людях, а через них и о самой жизни.

Одежды добродетели и морали у Чехова срываются, обнажая жестокость и порочность души, в то время как жестокость и порочность, в свою очередь, срываются, обнажая доброту и душевную щедрость. Как и бывает в жизни, мы шокированы. Есть в Чехове нечто святотатственное, нечто шокирующее в его нежных, непритязательных рассказах, таких по видимости простых, что в конце концов они отказываются принимать логику этого мира и всегда удивляют нас, открывая нам другой мир, который мы и признаем реальным и в котором живем.

Кто продолжительнее любит? Гениальность Чехова заключалась в том, что он никогда не брал на себя смелость давать ответы. Об